Слышу второй голос, взрослый, глубокий:

— Приятно познакомиться. Я хотел бы забрать тебя домой. Хочешь семью, Артемида?

Лица. Мелькания. Голоса, накладывающиеся друг на друга. Я ищу Хайдеса среди этого шума — и не нахожу. Я всё ещё не вижу его детского лица.

В висках стучит тупая боль; я скрежещу зубами.

Слишком много. Я не поспеваю за потоком обломков, что прорвали плотину.

В реальности, в настоящем, Хайдес зовёт меня. Произносит моё имя мягко — и внутренний гул стихает до тишины. Никто больше не кричит. Возвращается темнота.

И в этой новой, утешающей темноте загорается одна крошечная лампочка. Освещает ровно то, что нужно. Самое главное.

Я снова в лаборатории. Я маленькая. Александрия и мужчина в халате только что ввели меня внутрь. Есть другие люди, их лица смазаны — и мне всё равно. Столы пустые, кроме дальнего. Там — мальчик. Александрия велит подойти и сесть справа от него, ничего не говоря.

Я подчиняюсь. Мне страшно. Страх той маленькой меня доводит до слёз. И мысль, что все дети чувствовали это же, бесит.

Я сажусь рядом, не поднимая глаз. Он — смотрит. Чувствую его взгляд, и становится ещё страшнее. Понимаю, что мои руки дрожат на коленях, только когда он тоненьким голосом шепчет:

— Не бойся. Однажды ты всё это забудешь. Они так обещают.

Снова тьма накатывает на память. Я сомневаюсь: можно ли этому верить? Не придумал ли мозг это всё, чтобы дать мне желаемое?

Хайдес сжимает мою ладонь. Наклоняется к самому уху:

— Не бойся.

У меня перехватывает дыхание. Сердце летит галопом — я боюсь, что сейчас сорвётся.

— «Однажды ты всё это забудешь. Они так обещают», — заканчиваю фразу.

Хайдес поворачивает меня к себе и берёт лицо ладонями. Наши лбы соприкасаются, и я не смыкаю век: этот миг я хочу прожить до дна.

— Но мы вспоминаем, — продолжает он. — Несмотря на ту боль, мы это вспоминаем. И я счастлив, что встретил тебя — даже в таких грустных обстоятельствах. Ты помнишь, Хейвен? Помнишь, что была здесь со мной?

Я медленно киваю. Я увидела лишь нашу первую встречу — но этого достаточно.

— Помню, Малакай.

— Это была ты, — шепчет он, голос рвётся, глаза блестят. — Ты — девочка, которую я ждал на дереве, Хейвен. Всегда была ты.

Я разрываюсь на слёзы — от того, что вернулась хорошая часть прошлого, и от отчаяния из-за того ада, в который нас бросили детьми.

— Это была я, — повторяю. — Ты ждал меня.

Хайдес целует мою щёку и солоноватые дорожки на ней. Облизывает губы, будто пробует их на вкус:

— И ты вернулась. Хейвен, ты вернулась ко мне. Ты моё прошлое, моё настоящее и моё будущее.

Первым сказать «не бойся» — это был Хайдес. Первый успокаивающий голос, когда я попала в приют. Первым объяснить, что не нужно переживать из-за «полупустого стакана», был Аполлон — возможно, и половины хватит. Но первым наполнить мой стакан до краёв, лишив себя воды, — это сделал Хайдес.

Аполлон первым научил меня не считать недостающее. Хайдес первым дал то, чего не хватало.

Глава 45. ИГРА НА ДОВЕРИЕ

Дедал, которому поручили построить лабиринт, спроектировал его столь хитро и затейливо, что всякий, кто входил внутрь, едва ли мог найти выход. Сам он, заточённый Миносом в лабиринте, вынужден был искать иной путь, чтобы бежать с острова.

Арес уставился на фотографию, лоб в морщинах:

— У Джареда были длинные волосы уже в шесть лет? Чёрт, он что, из матки сразу таким выкатился?

Это первые комментарии к нашему подробному рассказу о часах, проведённых в приюте Сент-Люцифер.

Фото возвращается в наши руки. Точнее — в руки Хайдеса. Он держит его как сокровище, которое защитит любой ценой. Единственная вещественная улика нашего общего прошлого: я, Аполлон и Хайдес в приюте в пять — шесть лет. Он упрашивал меня оставить снимок себе, но, когда Александрия показала его, я видела, как у него зажглись глаза. Поняла: для него это важнее.

— Значит, это всё, что вы выкопали? — не унимается Арес, неутомимый бульдозер. Он откидывается на локти и разваливается на пледе, как многие студенты Йеля: сегодня днём погода совсем не про коннектикутскую зиму.

— Вас поили настоями лотоса, гнали тесты на сообразительность, а Малакай лазал по деревьям как обезьяна, поджидая Коэн. И что дальше?

Я пожимаю плечами:

— Ну… так тоже можно резюмировать. — Ловлю недовольный взгляд Хайдеса и кашляю, сворачивая попытку шутки.

— И нам-то какой прок? — продолжает Арес, растерянно. — Ни к селу, ни к городу…

Афина, с зелёным яблоком в руке, закатывает глаза. Без предупреждения шлёпает плод ему в рот — приходится распахнуть челюсти и ухватить яблоко зубами, чтобы не уронить. Арес бубнит что-то в кожуру, возможно жалобу. Потом выплёвывает на траву и затихает.

— Мы знали, что приют в играх лабиринта не поможет, — наконец рассуждает Зевс, разглаживая пальцами морщины на лбу. — Это была попытка выиграть время. Потому что мы также знаем единственную вещь, которая может помочь Хейвен. Мы все это здесь знаем.

Братья и кузены Яблока переглядываются и тут же уводят глаза — пляска, над которой я бы, пожалуй, посмеялась, если бы на кону не стояла моя шкура.

— Простите, я не знаю. Кто-нибудь скажет вслух? — подаёт голос Лиам.

— Нам нужно сопоставить, что мы видели в лабиринте детьми, — бормочет Гермес, разрывая травинку на мелкие зелёные конфетти.

Хайдес, Гермес и Афина переглядываются — так погружены в немую беседу, что я начинаю чувствовать себя лишней; похоже, не только я.

— А Гиперион и Тейя ничего не знают? — спрашиваю неуверенно. Наследники заинтересованной стороны тут же оборачиваются ко мне. — Неужели у них нет ни малейшего понятия, что в лабиринте?

Гера, сидящая безупречно прямо в белоснежном вязаном кардигане, не моргает:

— Ты ещё не поняла, что мы — отрезанная ломоть в семье? Гиперион и Кронос не ладят. Встреться они — кто-то один уйдёт под землю.

— Кронос и Гиперион тоже были в лабиринте детьми, до усыновления. Но игры были другими. Когда Кронос взял Олимп под себя, лабиринт, в каком-то смысле, изменился. И только он знает как, — объясняет Зевс.

— Но папа кое-что знает, — возражает Гера. — Когда мы задали ему те же вопросы, что Хейвен только что нам задала, он ответил одной фразой. Помните?

Арес щурится, будто совершает подвиг:

— Нет. Я слушаю процентов пятнадцать того, что говорят люди.

— «Лабиринт Минотавра — это игра, основанная на доверии», — произносит Зевс, вглядываясь в память.

Пауза растягивается.

— И, по-твоему, это нам поможет? — поддевает Арес.

Зевс не шелохнётся:

— Предупреждаю: ты испытываешь моё терпение, Арес. Прекрати.

Арес передразнивает.

— Если честно, в этом может быть толк, — медленно выговаривает Афина, как будто спорит сама с собой. — Я, внутри лабиринта, не помню, чтобы встретила кого-нибудь. Даже парня в бычьей маске с мачете.

— А я Минотавра помню отлично, — отвечает ей Хайдес.

Только теперь замечаю, как дрожат его пальцы на фотографии. Накрываю их своими — тщетно пытаясь успокоить. Он благодарно и грустно улыбается.

— Я помню двоих, кто был там со мной, — неожиданно появляется новая деталь. Это Гермес. — Они были добрыми. И помогали мне убегать от кого-то, кто хотел мне зла.

Хайдес подаётся к нему, не выпуская моих рук:

— Всё в кашу, чёрт побери.

— Вашим воспоминаниям нельзя доверять, — впервые за час подаёт голос Посейдон. — Возможно, прав только один из вас. А возможно, истина — смесь всего, что вы сказали.

Снова тяжёлая тишина. Где-то вдали смеётся девушка.

— И как нам понять, где, блин, правда? — спрашивает Арес.

— Отличный, блин, вопрос, — откликается Зевс. — Может, поймём, только когда туда войдёт Хейвен.

Поймём, только когда туда войдёт Хейвен. Я повторяю, про себя — и помимо громкого «великолепная подлянка» прихожу к ещё одному выводу. Раньше других, которые ещё спорят без огня:

— Нет. Даже я не пойму, — перебиваю Зевса. — В лабиринте меня тоже накачают, как Ньюта.

У Зевса всё ещё открыт рот. Он медленно закрывает его — впервые нам удалось оставить его без рациональной пилюли. Хайдес сжимает мои руки, и ярость делает его лицо прекрасным и опасным.

— Я не позволю моему отцу тебя накачать, — заявляет он с непонятной уверенностью.

Арес садится, складывая руки на груди:

— И как ты это сделаешь, Супермен? Швырнёшь ему в череп баночку кокосового масла для волос?

— Не знаю как, но я готов и пулю ему в голову всадить.

По хитрой усмешке, изгибающей тонкие губы Ареса, я понимаю: он сейчас скажет лишнее. Пытаюсь остановить — бесполезно.

— Готов на всё? Даже зайти в лабиринт вместе с ней?

Кадык Хайдеса дёргается вниз. Он задаёт единственно неудобный вопрос, который мог загнать его в угол.

И, может, больнее это бьёт по мне, чем по Хайдесу — учитывая, как мы с Аресом наладили отношения.

— Ты правда мудак, — шиплю. Два чёрных глаза переводят взгляд на меня — удивлён, что я встряла. — Ты вообще понимаешь, когда пора заткнуться, Арес?

Он чуть отползает, ещё глубже уходя в оборону:

— Думаю, Хайдес сам за себя постоит. Или нет? Нуждается, чтобы за него вступалась девушка?

— Нет, не нуждается, — не останавливаюсь я. — Но обычно так и бывает, когда любишь человека, а какой-то болван рвётся бесить всех своими пустыми провокациями.

Арес будто готов сдаться, но тут же передумывает — ему кровь из носа нужна последняя реплика:

— Я это говорю ради тебя, Коэн. Будь я твоим парнем — я бы вошёл с тобой в лабиринт. Никогда бы не бросил одну только потому, что мне страшно.

Если возможно, стало ещё хуже. С той разницей, что теперь он взбесил ещё и Афину с Гермесом.

Первая подходит к нему Афина:

— Видишь то дерево? Ещё слово — подвешу тебя вниз головой и отлуплю.

— А я… — вмешивается Гермес. — Я… с удовольствием посмотрю. И подбодрю её.

— Да вы перегибаете. Неужели я один так думаю? — Арес фыркает, но на полшага отползает от Афины. — Кто-нибудь должен войти с Коэн и…

— Арес, — обрывает Посейдон. Я никогда не видела его таким серьёзным. Волосы цвета воды зачёсаны назад чёрным ободком. — Серьёзно, хватит. Не твоё дело мерить чужую боль. Помолчи.

— Игра всё равно подтасована, — пытается вернуть разговор в русло Зевс. — Маршрут лабиринта меняется, но Кронос знает, как идёт игра. Он выйдет раньше Хейвен — так или иначе. Нам нужно лишь успеть убить его в нужный момент. Вот и всё.

«Вот и всё», — повторяю про себя. Легко сказать — ему.

Зевс наклоняется ко мне, настойчиво требуя моего внимания:

— Хотел бы дать тебе более оптимистичный план, Хейвен, но выберу честность и реализм. Тебе не нужно «хорошо играть» в игру лабиринта — этого не хватит. Тебе нужно уметь его обмануть, импровизировать, когда окажешься внутри. А мы, снаружи, постараемся подстроиться под твои решения.

Я морщусь. Мне не нравится такой план. Слишком много неизвестных и слишком много ответственности на мне. Играть я умею — твержу это всю жизнь. Я сильна, когда знаю игру и знаю правила. Каждый раз, когда Лайвли их ломали, я проигрывала. Кронос сделает со мной то же.

— Вы вообще заметили, что обсуждаем убийство посреди йельского газона, вокруг — дюжины студентов? — Лиам сегодня на удивление сообразителен, признаю.

Он перекатывает в пальцах связку ключей с брелоком из Санторини, привезённым с его маленького декабрьского путешествия.

Я поворачиваюсь к Хайдесу — и ловлю, как он копается в телефоне. Узнаю приложение «Заметки». Тянусь поглазеть — просто потому, что у меня смутное предчувствие.

Это та самая страница с фразами, которые Ньют произносил в коме. Месяц назад они не имели смысла, но сейчас, перечитывая, начинают складываться. Хайдес чуть разворачивает экран, чтобы мне не приходилось тянуться.

«Цветок, три, Минотавр, один, дорога, люди, предательство, Аполлон.»

— А если… — бормочет он и обрывается. Пальцы лихорадочно бегут по клавиатуре, он переставляет слова в осмысленный порядок:

«Три человека, плюс Минотавр. Один из них предаст тебя (Гиперион говорит, что игра строится на доверии, вот). Аполлон, может быть? И покажет неверную дорогу. Лотос путает воспоминания.»

Он ждёт моей реакции. Я кривлю нос. На первый взгляд звучит логично. Но слишком просто. Что-то не стыкуется. Даже не «что-то» — много чего.

Я беру у него телефон и ставлю перевод строки, чтобы дописать свою версию ниже:

«Три человека, плюс Минотавр. Аполлон — это Минотавр? Кто-то тебя предаёт и указывает неправильный путь. Цветок?»

Пишу: «слово «цветок» выделяю жирным» — и ставлю несколько вопросительных.

Хайдес читает мою правку и приподнимает бровь:

— Ты не думаешь, что «цветок» — это лотос? И главное: не считаешь, что предатель — Аполлон?

Нет ни дня, чтобы я не думала об Аполлоне. Он был вынужден стучать, чтобы спасти жизнь Хайдеса, чтобы родители его не убили. Он предатель — но не в истории с лабиринтом. Я уверена. Часть моего сердца занята им и надеждой, что он станет нашим козырем.

— Врач говорил, что Ньют принял комбинацию препаратов, из-за которых и впал в кому. Лотос — это то, чем нас поили в приюте, когда мы были детьми, а не то, что испортило ему память в лабиринте, — объясняю. — «Цветок» про другое, я почти уверена.

Хайдес долго смотрит на меня — так долго, что голоса друзей на фоне превращаются в кашу. Интенсивность его серых глаз заставляет меня почти покраснеть.

Наконец он выдыхает:

— Я говорил тебе, что ты самый умный человек из всех, кого я знаю?

Я улыбаюсь:

— Даже умнее тебя? — поддеваю.

— Это само собой.

Проходит несколько секунд — и он тянется ко мне, губы у моего уха вызывают дрожь:

— Пойдёшь со мной?

Глава 46. ДОДЕКА

Властвует над рождением цветов и светлых душ, но и над демонами. Перед её яростью бледнеет даже смерть.