— Знаю, я иногда бываю неуместным… но я не нарочно. Я бы с радостью имел невероятное обаяние Хайдеса, но это не в моей крови.

Я ухмыляюсь:

— Начинает мне нравиться его присутствие. Продолжай меня восхвал…

— Дальше, Лиам, — обрывает меня Гермес.

Лиам пожимает плечами:

— Ладно. Возможно, мои поступки кажутся странными. Я пишу стихи о девушках, которые мне нравятся. Я люблю любовь. Люблю женщин. Настолько, что могу влюбиться в любую. Но не потому, что отчаянный и соглашусь на кого угодно. Просто в каждой встреченной женщине я вижу что-то красивое.

Он строит смешную гримасу.

— Ну ладно, возможно, тут ещё играет роль тот факт, что я всю жизнь девственник и мне не терпится переспать… но…

Напряжение сразу спадает. Вот в этом и плюс Лиама. Неуместный? Почти всегда. Но если кто и способен поднять настроение, то он. Правда, иногда так хочется склеить ему рот суперклеем.

— Я знаю, что тебе не нравлюсь и никогда не понравлюсь, Афина, — продолжает он уже серьёзно. Смотрит ей прямо в глаза, и она отвечает тем же. — Я шучу. И мне жаль, если для тебя это всего лишь огромная обуза. Прошу прощения. Но правда в том, что я тобой восхищаюсь. Даже если никогда не получу этого чувства в ответ. Ты красива. Настолько, что тебе подошло бы имя Афродита. Ты умна. Настолько, что я бы доверил тебе принимать решения даже за меня — был бы уверен, что они правильные. У тебя непробиваемая броня, но сердце мягкое. Ты как бетонный блок с сердцевиной из поролона.

Афина приподнимает бровь — наверное, её позабавило это сравнение. До последней фразы речь звучала очень трогательно.

— Я странный, неловкий, неуместный, постоянно несу чушь, и, наверное, у меня больше шансов продать шампунь лысому, чем завоевать девушку. Но… я такой. И, может, мне правда нужно, чтобы вы помогли стать лучше, — заканчивает он.

Афина кивает Гермесу, и тот тут же поднимается. Они меняются местами.

— Могу я попросить тебя прочитать хотя бы одно-два стихотворения, которые ты писал для меня? Знаю, ты уже пытался, но я никогда не слушала. Просто глушила твой голос и отвлекалась.

Лиам отшатывается:

— Немного обидно, знаешь ли.

— Ты их помнишь? Прочитаешь?

— Да ну, их слишком много! — он чешет затылок, потом достаёт телефон. — Но тебе повезло: у меня всё сохранено. Есть копия в файле.

Я бы предпочёл свалить, чтобы не видеть этого спектакля. В отличие от Афины, я всегда слушал его стишки, и удовольствие то ещё.

Лиам несколько секунд листает экран, потом замирает. Мы навостряем уши.

— «Милая Афина, конечно, я бы не сравнил тебя с китом. И уж точно не с гиеной. Но и с…»

— Лиам, — перебивает его Гермес. — Мы пытаемся тебя защищать. Не усложняй задачу.

Афина не выглядит раздражённой. Наоборот, кладёт ему руку на предплечье и привлекает внимание:

— Я не хочу эти глупости. Их и так полно. Но я знаю, что среди них есть и серьёзные, так ведь? Прочитай одну. Всего одну, Лиам. Докажи, что я не зря ни разу не ударила тебя, веря, что в тебе есть что-то большее.

Возражать можно было бы много, но сегодня я позволяю себе сомнение. И жду вместе с братьями. Лиам пролистывает экран и останавливается. Теперь он явно смущён. Странный парень: смущается всегда не там, где надо.

— «Если бы мне велели изобрести новую ноту, я бы сделал её звучание, как твой голос. Если бы велели создать новый цвет, я бы выбрал оттенок твоих волос на солнце. Если бы велели придумать новый аромат… я бы растерялся, потому что ни разу не был так близко, чтобы вдохнуть запах твоей кожи.»

— Чёрт, — срывается у меня.

Не Шекспир, конечно, но гораздо лучше всего, что я слышал раньше.

Лиам блокирует телефон и прячет его сбоку, между диваном и бедром.

— Ну вот. Очередной раз выставил себя идиотом и…

Афина перехватывает его ладонь. Этот жест заставляет его замолчать, а меня — задержать дыхание.

— Видишь? В тебе есть больше, чем кажется. И если когда-нибудь захочешь помощи в любви, мы тебе поможем. Только… перестань читать свои стихи девчонкам на каждом углу, ладно?

Лиам кивает рассеянно, потом вздыхает:

— Не знаю, смогу ли. Это всё равно что попросить Боттичелли бросить живопись.

— Лиам, — хором одёргиваем мы.

— Ладно, ладно, понял.

Глава 40. РЕБЁНОК, КОТОРЫЙ ХОТЕЛ ШОКОЛАД

Как и Аид, Персефона владеет силой проклятий. Она воплощает их через эриний, которые, по некоторым мифам, считались её дочерьми и олицетворяли месть и преследование тех, кто совершил страшные преступления.

Хайдес

Восемь пятнадцать. Я отодвигаю стул, скрип раздаётся по кафетерию, и все головы поворачиваются ко мне. Поднимаю с пола спортивную сумку, закидываю на плечо. Но меня интересует только одна пара глаз — разного цвета, принадлежащих той, на которую я всеми силами стараюсь не смотреть.

— Уже уходишь? — спрашивает не Хейвен. Это Гера, с кусочком курицы, зависшим на вилке в воздухе.

— Пятница. Игры Афины, — поясняет Гермес, жуя. — Дива должен подготовиться. Даже на ринге ему нужно быть при параде.

Игры начинаются в десять. Мне кажется, прошла вечность с тех пор, как я участвовал в них в последний раз.

Я не даю никому возможности задать лишние вопросы. Поднимаюсь и направляюсь к выходу из кафетерия. На полпути поворачиваю голову — одного взгляда хватает, чтобы Хейвен поняла приглашение и вскочила за мной. По дороге мы не произносим ни слова, но моя ладонь дрожит от желания встретиться с её.

Зал уже освещён, ринг готов. Я обхватываю запястье Хейвен и веду её в раздевалку.

Сумка падает на пол, я наклоняюсь, чтобы расстегнуть молнию. Хейвен садится на скамью и не отводит от меня взгляда. Когда я снимаю свитер и остаюсь по пояс голым, её глаза на секунду расширяются. Сбрасываю кроссовки, расстёгиваю джинсы. Аккуратно складываю одежду и достаю из сумки форму: простые чёрные штаны и удобные кеды.

В последнюю очередь беру две вещи: косметичку с гримом и маленькую чёрную коробочку. Хейвен наклоняется вперёд, хмуря брови.

— Краска для волос… — шепчет. — Красная?

Улыбаюсь и потряхиваю коробку. — Надоели белые волосы. Так что… — Подхожу к зеркалу и киваю на скамью. — Сдвинь, пожалуйста, свою попку, мне нужно пододвинуть её к зеркалу.

Хейвен почти подпрыгивает, встаёт и пытается поднять скамью сама. Она издаёт забавный звук от усилия и начинает волочить её по полу. Я не выдерживаю, иду навстречу, перехватываю её за середину и поднимаю без труда. Ставлю к зеркалу и сажусь.

Хлопаю ладонью рядом: — Идёшь?

Хейвен кивает, становится на колени на скамью напротив и начинает помогать с краской.

Её тело так близко, что я ощущаю исходящее тепло и её фирменный аромат, сводящий меня с ума.

— Ты правда невероятно красива, — говорю.

— Значит, ты больше не злишься на меня?

Я облизываю губы. Мой взгляд скользит к её груди, так близкой, что стоит чуть наклониться — и мои губы её коснутся. — Конечно, злюсь, Хейвен. Я до сих пор не понимаю, как ты можешь не хотеть узнать правду о нашем прошлом. Но проблема в том, что, как бы ты меня ни бесила, я не в силах держаться от тебя подальше.

— Отлично, — отзывается она. Отходит на шаг, оглядывая мою голову. — Готово. Нужно полчаса подождать.

Она снимает перчатки, убирает их в коробку с краской вместе с кисточкой, потом усаживается напротив, широко расставив ноги.

Я кладу ладони ей на колени и медленно веду вверх по бёдрам, останавливаясь в миллиметрах от её живота. — Жду, когда ты извинишься за ту херню, что сказала мне недавно.

Она вздрагивает от прикосновения. — Хайдес.

Я жду. Понимаю, что ничего больше не последует. — Да, это моё имя. Спасибо за бесполезную информацию. Теперь можешь продолжать.

Её челюсть напрягается, она отворачивается к зеркалу. Я тоже смотрю в отражение, чтобы поймать её глаза. Не дам ей сбежать. Хоть до утра здесь запремся.

Сжимаю кулаки у неё на бёдрах, считаю до двадцати и делаю глубокий вдох.

— Когда мне было одиннадцать, я украл плитку шоколада на кухне, хотя родители всегда запрещали брать еду между приёмами пищи. Особенно сладкое. Но я обожал шоколад. Представь, я впервые попробовал его только в доме Лайвли — в приюте нам его не давали, — я сглатываю ком в горле. — Кронос, конечно, узнал. Я ещё даже не коснулся плитки, а он заставил меня стоять в коридоре и приказал сожрать всю до крошки. За несколько минут. Когда я доел, он схватил меня за локоть, отвёл в комнату и ударил так, что я рухнул, ударился головой и потерял сознание. Очнулся спустя часы — запертый изнутри. Колотил кулаками по двери, звал братьев, но они ничего не могли сделать. Кронос продержал меня там почти сутки без еды. Только вода из крана в ванной спасала. С тех пор я не ел шоколад.

Лицо Хейвен искажает боль. Чёрт, зря я это рассказал. Каждый раз, когда делюсь своей грязной правдой, я лишь причиняю ей страдание.

— У меня почти нет счастливых воспоминаний, — продолжаю. — Только редкие минуты покоя с братьями. Вот почему мне так важно узнать, если у меня остались воспоминания с тобой, которые у меня отняли. Это всё меняет, Хейвен. Потому что моя жизнь почти целиком из боли. Если я был знаком с тобой в приюте… это сделает её хоть чуть светлее.

Её разноглазые глаза блестят. Она сдерживает слёзы — я вижу, как она борется, чтобы не заставить меня чувствовать вину.

И всё равно прижимает лоб к моему. — Однажды ты узнаешь, Хайдес. Обещаю.

— А однажды и ты поймёшь, что иногда можно быть эгоисткой, — роняю я, и злость прорывается наружу. — Если хоть день не будешь терзаться из-за брата в коме или думать, как помочь отцу с долгами, мир не рухнет.

Хейвен качает головой, всё ещё прижавшись ко мне. Её зубы так сильно вонзаются в губу, что я боюсь — пойдёт кровь.

— Неужели ты не хочешь знать правду? — не выдерживаю я.

— Хочу, — отвечает без паузы. — Но защитить тебя важнее, — добавляет едва слышно.

Я сдаюсь. Чем сильнее давлю, тем больше она упирается. Поднимаюсь со скамьи, ухожу под душ и смываю краску.

Вглядываюсь в маленькое зеркало. Усмехаюсь. Любой цвет мне к лицу — даже это невероятно.

Хейвен всё ещё сидит на скамье. Я не хочу больше спорить. Но и не хочу, чтобы она уходила.

Я показываю на косметичку.

— Там мои краски.

Она прослеживает за моим жестом, хмурится.

— И?..

Я снова опускаюсь на скамью.

— Хочу, чтобы ты накрасила меня к бою.

— Я думала, что…

— Да, я злюсь на тебя, — перебиваю. — Но всё равно хочу, чтобы это сделала ты. Сядь ко мне на колени и рисуй, что захочешь, на моём лице. Я тебе доверяю.

Всегда. Несмотря ни на что.

Может, есть причина, почему она не хочет лезть в наше прошлое? Кто-то ей угрожает? Но почему она поддаётся? Я видел, как Хейвен справлялась с вещами куда страшнее, вставала против проблем гораздо серьёзнее. Какой же шантаж на этот раз настолько весом, что она колеблется?

Хейвен принимается за работу с полной концентрацией. Я решаю держать глаза закрытыми всё это время, чтобы не испортить сюрприз.

— Готово, — наконец говорит она.

Я смотрю в зеркало. Улыбка мгновенно прорывается, я не в силах её сдержать.

Основа белая, мёртвая, как у черепа, но вместо чёрного она использовала ослепительный синий глиттер.

— Тебе нравится? — её голос чуть дрожит. — Ты слишком молчишь, я не понимаю… Могу всё стереть и сделать что-то проще.

Я вскакиваю, хватаю её за талию и притягиваю к себе. Она вскрикивает от неожиданности, откидывает голову назад, чтобы встретить мой взгляд.

— Перестань, — одёргиваю я. — Мне чертовски нравится. Спасибо.

На её лице появляется улыбка — первая настоящая, счастливая за последние дни. Моё сердце сбивается с ритма от этой эмоции.

Я обхватываю её лицо ладонями, притягиваю ближе, останавливаюсь всего в миллиметре от её губ.

— Знай: я бы тебя поцеловал. Если бы только не уважал твою работу с этим макияжем.

Хейвен уже открывает рот, чтобы ответить, но на пороге появляется Афина. Она тоже переодета — наряд более строгий. Несколько секунд разглядывает нас, прежде чем заговорить:

— Игры начинаются через пять минут. Хейвен, иди к зрителям с Гермесом и остальными. Хайдес…

Я киваю. Больше слов не нужно, я и так знаю, что делать.

Афина задерживает взгляд на моих волосах.

— Ты что, покрасился… Ладно, забудь.

Разворачивается и исчезает так же быстро, как появилась. Дверь хлопает, и из коридора доносится гул студентов, хлынувших в спортзал.

Я подхожу к выходу из раздевалки, опираюсь на стену, скрещиваю руки. Киваю Хейвен:

— Поддержи меня, ладно?

***

На Игры Афины пришли только трое соперников. Это удивляет: по традиции их всегда было тринадцать.

Первый — худощавый третьекурсник-философ с чёрными кудрями. Отправить его в нокаут настолько просто, что мне даже стыдно за него. Парня уносят с ринга на руках, с разбитым носом и полубессознательного.

Второй — первокурсник, ростом с Хейвен, но приземистый и мускулистый. Успевает зарядить мне по животу, но особого вреда не наносит. Сдаётся почти сразу.

Я бросаю взгляд на Хейвен в первом ряду. На её лице тревога, хотя я выигрываю. Она смотрит не на меня, а куда-то за ринг.

Поворачиваюсь и сразу понимаю. Противников не два, а двое.

Два близнеца. Абсолютно одинаковые: бритые головы, чёрные глаза. Тоже без майки, с телами, куда более рельефными, чем моё, но это не пугает.

Афина пытается вмешаться:

— Я пригласила только Игоря, а не его брата. Убирайся.

Тот ухмыляется вызывающе:

— Серьёзно? Твой братец не справится сразу с двумя?

Афина кричит что-то ещё, но я не успеваю сосредоточиться — оба бросаются на меня одновременно, даже не дождавшись сигнала.

Я валю лишнего на пол, чтобы сосредоточиться на быстром дуплете по лицу Игоря. Но второй уже поднялся. Приходится отпрыгнуть на противоположную сторону ринга.

Дыхание сбивается, мышцы рук горят. Лицо Игоря словно из бетона. По их тактике всё ясно: выждать до конца, измотать меня ударами, а потом добить.