С колпачком маркера во рту я провожу чёрные линии по его тёплой коже. Свет не идеальный, но достаточный, чтобы видеть, что получается. Я концентрируюсь на ходу пера — не на его взгляде, впившемся в меня, не на совершенстве тела подо мной. Он лежит неподвижно, а я вожу им, как мне нужно, чтобы закончить рисунок.

Я улыбаюсь себе под нос и тороплюсь, чтобы он не успел начать ёрзать.

— Осталось только лицо… — бормочу, поймав новую идею.

Хайдес приподнимает бровь — явно не в восторге:

— Я никогда не буду бить тату на лице, Хейвен, так что не…

Я подаюсь выше, чтобы дотянуться. Хайдес вздыхает и подставляет шрам на левой щеке. Я обвожу его контур чёрной линией — и добавляю четыре буквы.

— Хейвен, — откликается он. — Ты только что написала «Diva» на моём шраме? На лице?

Он, должно быть, следил глазами за моими буквами. Цокает языком, отбирает маркер, находит губами колпачок у меня между зубов и закрывает. Закидывает руку назад и швыряет его куда-то.

— Ладно, ладно, я закончила. Иди в ванную, посмотри, — сдаюсь я.

— Нет. Лучше расскажи сама. Мне нравится, как ты видишь меня и мир. Тебе я верю больше, чем собственным глазам.

От этой нежности у меня сердце пропускает удар. Я кончиками пальцев намечаю по его коже «маячки» — чтобы он понимал, где что на воображаемом тату.

— Я обвела чёрной линией весь профиль шрама, — начинаю. — А в разных точках нарисовала предметы и абстрактные вещи, которые, как мне кажется, — про твою жизнь. Первое — это Малакай, раненный мальчик. Кокон бабочки, который вот-вот расправит крылья. Сразу после — твои брат и сёстры. Гермес — это солнце, по причинам, которые нам отлично известны. Для Афины — профиль головы волка: благородство и верность. Афродита — созвездие; я не помню карту наизусть, но хочу, чтобы это было созвездие ближе всего к Венере. Я включила и Аполлона, надеюсь, это не проблема. Он — стрела без наконечника: никогда не ясно, что у него в голове и к чему он нацелен. Сейчас я не знаю, куда он её направит. Но часть меня верит, что мишень — не мы. — Я касаюсь его бока там, где «живут» Лайвли.

Перехожу к линии бёдер и ног:

— Тут всё про тебя — каким я тебя вижу. Маленькие розы, а по шраму — шипы. Они напоминают макияж, который ты делал на Хеллоуин. — Мы киваем друг другу и улыбаемся. — Дальше — облако. В ночь моего дня рождения ты сказал: я — солнце, а ты — облака, что его закрывают, чтобы жадно держать при себе. И на икре… — я опускаю взгляд, — надпись по-гречески: «Anima pura». «Чистая душа». Потому что ты считаешь себя испорченным, тогда как порочность — самое далёкое от тебя.

Глава 38. ДОЛГИЕ СТРАХИ ЗЕВСА

Долго Аполлона и Гелиоса считали одной божественной силой — покровительницей истины. Поэтому люди доверяли пророчествам Аполлона, чтобы узнать свою судьбу.

В воскресное утро, через два дня после Игр Аполлона, меня будит гроза — и неожиданное уведомление на телефоне. Новое сообщение. От Ареса.

Последние сорок восемь часов я без конца писала ему и пыталась дозвониться. Ответа не было, но хотя бы гудки давали понять: телефон включён и доступен. Что бы он ни делал, видимо, это не позволяет ему остановиться хоть на секунду и написать, что он жив и в порядке.

Я разблокирую экран дрожащими пальцами.

Со мной всё ок, самолёт из Греции прилетел по расписанию, я уже еду в Йель. Пара часов — и вернётся твой Коэнсосед. Жду поцелуй-привет от Коэн. Желательно с языком.

Как только я получила это, тут же собрала всех у себя. Зевс и Гера пришли первыми. Потом остальные. И вот мы сидим, молча, и ждём.

Ну, «молча» — это громко сказано. Лиам и Герм слишком энергичные, чтобы сидеть спокойно, — уже режутся в карты.

Почти полдень, когда дверь распахивается и на пороге появляется Арес. Кажется, на нём всё та же одежда, что в ночь игр Аполлона. Плюс чёрный рюкзак.

Никто не издаёт ни звука. Наверное, потому что никто ещё не переварил сам факт: он исчез с концами, чтобы улететь в Грецию. Это всё ещё звучит безумно.

— Ну так что ты делал в Греции, Арес? — разрывает тишину Гермес. — Мы вообще-то ждём объяснений.

Арес подходит к столику, вокруг которого сидят Лиам и Герм. Не спрашивая разрешения, смахивает карты и освобождает место под свой ноутбук.

Лиам возмущается, Афина оттаскивает его и шикнула.

Арес что-то набирает.

— У меня кое-что для Коэн и её ручной мартышки, Малакая. Видео, которое вы обязаны посмотреть. Сейчас же.

Я встречаю взгляд Хайдеса. Мы по разные стороны комнаты.

— Клянусь, если это какая-то хрень… — рычит Хайдес, озвучивая общее настроение.

От Ареса мы не знаем, чего ждать. И всё же я хочу ему верить — даже больше, чем уже верю.

Он разворачивает экран так, чтобы первой всё видела я. Остальные подтягиваются кто на пол, кто, стоя, изображая ленивое безразличие.

— Смотрите внимательно, — подбадривает он и жмёт «play».

Запускается ролик с крупным планом Лиама. Он смотрит в камеру:

— Пишешь? Окей, супер. — Кашляет, надевает очки. — Сонет 378: «Розы алые, фиалки голубые, любая пизда годится, но Афины — круче».

Я раскрываю рот. Арес матерится и спешно останавливает. Лиам багровеет.

— Файл перепутал. Секунду.

Со второй попытки попадает. Чёрно-белое видео, снятое под углом: двое детей за столом. Девочка сидит спиной к камере, мальчик — напротив. Его я узнаю сразу. Это Аполлон.

— Это то самое видео, что нам показал отец, в Греции, — перебивает Хайдес. — Хейвен и Аполлон в приюте. История, откуда взялся мантра про «стакан наполовину пуст/полон». Мы это уже знаем.

Арес цокает языком:

— Кронос оборвал его там, где ему было выгодно. Ролик продолжается. Есть часть важнее, чем когда Джаред Лето раздаёт философские советы по жизни.

Видео идёт дальше, за предел той сцены, что мы видели в Греции.

Девочка остаётся за столом со своим стаканом. Ведёт пальцем по краю, где кладут губы, но не пьёт. Проходит несколько секунд — и запись обрывается.

Я хмурюсь.

Арес повторяет. Нажимает «play». Снова сначала. Третий раз — и финал тот же. Арес нервничает и бормочет ругательства.

— Так оно не должно заканчиваться, — поясняет он, снова запускает — уже, кажется, в двадцатый раз. — Я смотрел в тот же вечер, когда Кронос впервые включил его всем. Я клянусь! Видел! Там было продолжение. Ещё один важный кусок.

— Какой кусок, Арес? — срывается Хайдес, окончательно теряя терпение. — Я верю в твои лучшие побуждения, но ты гоняешь ролик, содержание которого нам известно. Может, ты был бухой — как уже бывало — и всё приснилось?

Арес с силой захлопывает крышку ноутбука.

— Арес? — зову я мягко.

Его взгляд находит меня раньше, чем я заканчиваю имя. Он вздыхает и проводит ладонями по светлым, коротко стриженным волосам.

— В том видео появляется Хайдес. И доливает Хейвен стакан.

Мне нужно время, чтобы уложить это в голове.

— То есть мы с Хайдесом были в одном приюте, вместе с Аполлоном?

Он кивает.

Хайдес смотрит на меня. Думаю, в его глазах та же растерянность, что и в моих.

— Как это возможно? Я не помню Хейвен. Если бы мы встретились в шесть лет, я бы знал.

— Хейвен вообще-то забыла, что была в приюте, — напоминает Арес. — Разве не странно, что вы оба не помните, что там познакомились?

Хайдес открывает рот, но опускает взгляд в пол и молчит. Я хочу, чтобы он посмотрел на меня и сказал хоть что-то утешительное. Я не знаю, что именно — но из его уст мне подошли бы любые слова.

— Арес, — осторожно подаёт голос Зевс. — Ты в ту ночь был пьян — да или нет?

Глаза Ареса расширяются, он беспомощно хлопает губами:

— Клянусь, я это видел! Поверьте!

— Вас с Аполлоном усыновили вместе, разве нет? Вы всегда так говорили, — рассуждает Афина, сомневаясь не меньше нас. — Аполлон и Хейвен — из одного приюта. Всё сходится идеально. Вы тоже были знакомы. Значит, вас было трое. — Но в голосе вопрос.

Хайдес не согласен:

— Когда мы говорим «вместе», это значит, нас забрали в один день. Из двух разных приютов. Это подтверждают бумаги. Я не помню ни одного дня в приюте с Аполлоном. Тем более — с Хейвен. Это нелепо.

— Вариантов два, — мой голос перекрывает все остальные, грубо, но мне сейчас не до манер. — Либо Арес был так пьян, что всё придумал. Либо кто-то в детстве покопался у нас в головах и воспоминаниях. Но как?

Все молчат. Арес первым становится на мою сторону:

— Серьезно, Коэн. Я ничего не выдумал. Я знаю, что видел.

Я очень хочу в это верить. Правда хочу. Но без видео и с пустотой вместо памяти — как? Даже если я решу довериться сейчас, стоит потом выясниться, что это ошибка, — и это разорвёт ещё сильнее.

Арес встаёт и подходит ко мне. Я не двигаюсь. Мне трудно сфокусировать на нём взгляд.

— Коэн, клянусь, что-то не так. Это была ты. Это были вы. Я не ошибся. Я сделал это ради тебя. Полетел, чёрт возьми, в Грецию — ради тебя, чтобы сделать тебе хорошо. Хотел хоть раз поступить правильно, доказать, что я не плохой. Я знаю, как тебе это важно, я…

Я накрываю его ладони своими и сжимаю — тепло. Пытаюсь улыбнуться, зная, что улыбка выйдет фальшивой.

— Я знаю, Арес. И спасибо. Правда, спасибо. Но, похоже, истина — другая. Нам остаётся только принять её и двигаться дальше.

— Простите… — вмешивается Афина, глядя куда-то в одну точку. — Ты ведь украл то видео из дома нашего отца, верно?

Арес пожимает плечами, не понимая, к чему она клонит:

— Да.

А я понимаю:

— Странно, что он тебе это позволил.

— «Позволил»? Я был ловкий и быстрый.

— Эй, агент ноль-ноль-шестьдесят-один, придурок, — осекает его Хайдес, — наш отец не «разрешает» красть своё. Если это у тебя — значит, он позволил. Он знал, что ты там, и дал тебе это сделать.

— Молись, чтобы он не пришёл тебя наказывать, — подытоживает Афина.

А что, если… если это видео — не то, что видел Арес просто потому, что Кронос поковырялся в нём, прежде чем оно попало к нам? Насколько безумна такая мысль? Насколько можно цепляться за неё, чтобы потом не разбиться ещё больнее?

Остаток дня я провожу одна.

В Йель возвращаюсь уже после ужина, несмотря на то что и Гермес, и Хайдес писали встретиться в кафе. Я не избегаю никого. Я ни на кого не злюсь. Я просто не выношу собственные мысли — о каком уж разговоре с людьми может идти речь.

Переступая порог, я уже знаю: Хайдес ждёт меня в комнате. Мысль о нём и Аресе на диване, которые стараются не обзываться, вызывает у меня слабую улыбку.

Чем дальше иду — нога за ногой, — тем неуверенее шаг. Всё упирается в ответы. Такой сумбур, что мне, кажется, уже не узнать покоя.

Открываю телефон и переписку с Аполлоном. Понятия не имею, где он: вернулся ли в Грецию или решил послать всех окончательно.

Печатаю на злости, быстро, почти дрожа.

Ты должен связать меня с Персефоной. Как можно скорее.

Ответ прилетает раньше, чем я гашу экран, будто он ждал.

Да.

Где ты?

Дела. В Йель не вернусь. Пока, по крайней мере.

Я замираю у входа, надеясь, что Аполлон ответит быстро — и правда, минут через десять экран вспыхивает. Одновременно прилетают два сообщения: от Хайдеса и от Аполлона. Открываю только второе.

Жди её в саду, под деревом, которое ближе всего к боковому входу в общагу.

Я даже не отвечаю. Запихиваю телефон в карман и вылетаю наружу, обратно в холод. Добираюсь до места, что указал Аполлон, и жду.

Через четверть часа в сумраке вырастает силуэт девушки. Всё это время я пялюсь на уведомление от Хайдеса и так и не открываю его.

Когда мы оказываемся лицом к лицу, обе молчим. Она — ровно такая, как я запомнила.

— Привет, Хейвен.

— Привет, — я запинаюсь. Мне её звать «Персефоной», правда?

Она будто читает мысли:

— Моё имя — Эш. Если хочешь, зови так.

— Ладно. Эш.

Эш закидывает лицо к небу, я провожаю взглядом её идеальный профиль. Она изучает дождь вокруг нас, будто это самое завораживающее зрелище на свете, потом бросает на меня быстрый взгляд:

— Напомню: это ты попросила со мной поговорить. Я слушаю.

Верно.

Я прочищаю горло:

— Ты была в приюте с Хайдесом?

Она поднимает бровь:

— Да. И что?

Боже, почему я уже чувствую себя идиоткой, хотя мы ещё толком не начали?

— Часть меня была уверена, что вы с Кроносом врёте. Что вы с Хайдесом на самом деле не были знакомы. Не знаю почему, но…

Эш улыбается — мягко, с сочувствием, от которого меня знобит от злости. Наконец разворачивает голову ко мне и перестаёт рассматривать серое небо.

— Так было проще. Понимаю. Убедить себя, что у меня с Хайдесом нет прошлого — чтобы он был целиком твоим.

Я скрещиваю руки на груди:

— Мне не нужен он «целиком». Он не вещь. Он сам выбрал быть со мной, даже если у него смутные воспоминания о тебе. Прости.

Эш тихо усмехается, заправляя прядь за ухо:

— Хейвен, я не пытаюсь его у тебя украсть. Как бы он мне ни нравился и как бы я тебе ни завидовала.

— Тогда зачем ты всё ещё у нас на пути? — срываюсь. Мне надоело подбирать слова.

Эш лишь пожимает плечом:

— Спасти ему жизнь. Потому что я к нему привязана. Он хороший мальчик. Кай.

Слышать это имя из её уст меня передёргивает. В моей голове у неё больше прав звать его так, чем у меня. Она знала Малакая. Я — Хайдеса Малакая. Кто, если не она, может говорить: «Кай»?

Потом до меня доходит, что именно она сказала.

— Спасти ему жизнь? О чём ты?

— О том, чего Аполлон не может, но хочет рассказать тебе, потому что Кронос держит его на коротком поводке, — её взгляд прибивает меня к месту, и я понимаю: стреляться шпильками мы закончили.

— Тогда говори ты. Я слушаю.

Эш заметно сглатывает и прикусывает губу, будто я ещё не умираю от нетерпения:

— Кронос контролирует Аполлона с того дня, как усыновил его ребёнком. Это его наказание за то, что он помог Каю выйти из лабиринта. Помнишь историю? Аполлон оставил красную нить, и Кай по ней вышел. Тогда лабиринт ещё не менялся. После этого обмана Кронос и начал перестраивать ходы каждый раз, когда кто-то в него попадал.