— Видеть, как ты целуешь другого, было больно, — шепчет он. — Больно до чёрта, Хейвен.

— Мне тоже было больно. — И Аресу тоже. Этот проклятый поцелуй никому не пошёл на пользу. Я хватаю Хайдеса за лицо и заставляю его смотреть в глаза. — Но мы — это только мы. Здесь есть только ты. Малакай, — медленно произношу его имя.

Для меня он всегда будет Хайдесом. Неважно, что не «с самого начала». Для меня — он. Потому что все дороги моей жизни привели именно к нему. Это тоже судьба.

Мы целуемся снова, прямо у двери моей комнаты, и наконец говорим друг другу «спокойной ночи». Хайдес ждёт, пока я зайду, и только тогда уходит. Я поворачиваюсь, и в животе роем вспархивают бабочки, будто это наш первый поцелуй. Я даже не обращаю внимания.

А потом это случается. Улыбка превращается в гримасу тревоги и ужаса.

Что, чёрт возьми, произошло в этой комнате?

Телевизор валяется на полу, экран вдребезги. Рядом — лампа, сломанная пополам. Диван отодвинут. Тумбочка, на которой стоял телевизор, прижата к стене слева.

— Арес?! — кричу я. Не знаю, больше я злюсь или пугаюсь. С ним могло что-то случиться. Или он сам всё это устроил. — Арес, ты в порядке?!

Не выдержав, бросаюсь в нашу комнату, которую мы, к несчастью, делим. Пусто. Кровать Ареса растрёпана, как он оставил её утром. Но ничего не пропало. Я проверяю и ванную на всякий случай — тоже пуста.

— Арес? — снова зову я, как дура. Его тут быть не может.

Оглядываюсь по маленькой гостиной, в поисках хоть какой-то зацепки, пальцы уже тянутся к телефону, чтобы позвонить. И тут взгляд цепляется за ярко-жёлтый квадратик на полу у двери. Должно быть, я наступила на него, когда вошла.

Почерк я узнаю сразу — видела его в записках для соседей.

Это Арес.

Ушёл по… «делам».

Скоро вернусь. Надеюсь.

Не скучай слишком сильно, Куколка.

Твой Коэнсосед.

Глава 36. АД

У Ареса много лиц. Бог мира — как отсутствия войны, и одновременно покровитель конфликта. Бог щедрых даров или страшных расплат.

Арес

Я с силой распахиваю двери Йеля, мечтая отдалиться как можно дальше от Коэн, от братьев и от кузенов. Одна мысль о том, что она так близко, сводит меня с ума. Каждый мой шаг словно удерживает невидимая цепь на щиколотке, тянущая в противоположную сторону — туда, где она. Я не могу объяснить то притяжение, что чувствую к ней. Это нелепо, жалко, больно. Я не хочу этого. Хочу смотреть ей в глаза и не чувствовать ничего.

Я вообще не думал, что у меня есть сердце. С девушками я всегда думал другим местом.

Но в одном я оказался прав. Поцеловать Хейвен — значит вкусить одновременно и Ад, и Рай. Как теперь делать вид, что ничего не произошло, и смотреть, как она рядом с Хайдесом, когда я знаю вкус её губ? Как вынести, что она принадлежит другому?

Почему она не любит меня? Почему я двадцать лет бежал от любви, а теперь не могу получить её от единственной, кто мне нужен?

Боже, если бы она дала мне хоть один шанс. Я бы доказал, что сумел бы её защитить. Доказал бы, что умею уважать и поддерживать её всегда. Если бы она только посмотрела мне в глаза. Если бы перестала просто видеть и начала по-настоящему смотреть. Она поняла бы, что я готов подарить ей весь мир.

Но, может, именно в этом и дело. Хайдес уже дал ей всё. И продолжает давать каждый день. Она не любит меня, потому что я не могу предложить ей ничего, чего бы у неё уже не было.

— Тупой ублюдок, — шепчу, захлопывая за собой дверь. Удар отдаётся по коже и дарит какое-то больное удовольствие. Мне нужно что-то разбить. Мне нужен хаос. Шум. Нужно видеть, как ломается что-то другое, а не только моё сердце.

Моя мать, та ещё сука, была права, когда твердила, что никто меня не оценит. В конце концов, если тебя не любит женщина, что носила тебя девять месяцев, кто ещё сможет? Надо было понять это раньше. Надо было перестать бороться и просто сдаться.

«Кейден, ты никому не понравишься. Жаль, что я тебя родила, потому что ты никогда не найдёшь своего места».

Я хватаю лампу с деревянной тумбочки слева и швыряю в стену. Лампа с грохотом разбивается и валится на пол в двух частях. Лампочка взрывается, и я смотрю на осколки.

Разворачиваюсь к маленькому плоскому телевизору. Я не думаю. Двумя руками рву провод из розетки и швыряю экран в воздух. Разбитое стекло рядом с лампой приносит мне долгожданное облегчение.

«Ты никогда не найдёшь своего места в мире, Кейден», — повторяю, дыхание сбивается, грудь ходит ходуном. — Можешь надеяться, можешь врать себе сколько угодно, но правда в том, что тебя никто никогда не полюбит. Ты — ничто. Для всех.

По щеке катится слеза. Я смахиваю её так резко, что больно.

Хватаю низкий столик, где ещё секунду назад стоял телевизор, и снова и снова бью его о стену. Но он не ломается, упорно остаётся целым, несмотря на все мои усилия. Мышцы рук горят от напряжения, и столик выскальзывает. Удар об пол звучит так, что, кажется, разбудил даже общагу Стэнфорда.

Я начинаю крушить всё подряд. Любая вещь, попавшаяся под руку, летит в воздух, и я с наслаждением смотрю, как она разбивается. Почему я должен быть единственным сломанным здесь? Я даже пинаю диван, и тут же воплю, когда боль простреливает ногу. Подпрыгиваю на месте, чувствуя себя жалким придурком.

В конце концов я оседаю на пол и ползу к двери. Облокачиваюсь на неё спиной и несколько раз провожу ладонями по волосам — и только потом вспоминаю, что их больше нет, они сбриты, и пряди не соскользнут меж пальцев.

Я хочу, чтобы меня любили так, как Хейвен любит Хайдеса. Хочу, чтобы кто-то посмотрел и сказал: «Я выбираю тебя. Может, в мире миллиарды лучше, но я выбираю тебя».

Я не лёгкий выбор. Не первый. Не тот, что советуют. Я вообще не выбор, если честно.

Я хочу быть чьим-то выбором. А не парнем, про которого думают: «Чёрт, с ним, наверное, тяжко. Стоит ли оно того?»

Стоит мне стукнуться затылком о дверь, как кто-то с другой стороны бьёт в неё в ответ. Один короткий, но уверенный удар.

— Эй! — раздаётся женский голос, незнакомый.

Я замираю. Последнее, чего мне нужно, — это общаться с людьми. Если промолчу, может, уйдёт. Кто бы это ни был.

— Ты решил разбудить всю общагу, швыряя вещи о стены? — продолжает она. — Честно, я бы предпочла твои обычные три песни на репите.

Любопытство побеждает. Я тянусь к ручке и приоткрываю дверь. Поднимаю голову и встречаю карий глаз и половину губ. Даже не видя её целиком, сразу считываю злость.

Держу пари, это та самая, что клеит мне жвачкой злые записки на дверь.

— Я не в настроении, — говорю безжизненно. — Приходи завтра, продолжим обмениваться агрессивными бумажками.

Видимая мне бровь взлетает вверх. И пока я отворачиваюсь, чтобы её отшить, она опускается на колени прямо перед дверной щелью. Теперь мы почти на одном уровне.

— Не в настроении портить всем жизнь? Странно.

— Серьёзно, — бурчу. — День полный дерьма, и я из последних сил держусь, чтобы не разреветься, как избитый щенок. Уходи.

Она не отвечает сразу. Наверное, решает, уйти или остаться. Я молю, чтобы ушла. Я уже на пределе.

— Тебе сердце разбили?

Я фыркаю и отворачиваюсь.

— Потому что, если продолжишь всё крушить, я сломаю тебе руки.

Такого ответа я не ожидал. На губах расползается усмешка, и я совершаю ошибку — встречаюсь с ней взглядом. Она замирает, поражённая моей реакцией.

— Я уже закончил ломать, — говорю, уставившись в стену. — Можешь идти спать. Пока.

Я чувствую её взгляд. Прежде чем я успеваю нагрубить, она садится на пол, прислоняясь к стене. Поворачивает голову ко мне, и теперь я вижу больше. Кожа оливковая, большие ореховые глаза, полные губы. Волосы короткие, тёмные, растрёпанные, но ей идут. В ней есть детская мягкость и женская красота одновременно.

— Женский взгляд со стороны может пригодиться, — говорит она.

Я улыбаюсь без тени веселья.

— Да ну? Есть совет для парня, который по уши втюрился в подругу, счастливо влюбленную со своим парнем?

Моя соседка округляет рот в «О», потом хмурится.

— На самом деле, да.

— Ну, удиви. — Я не жду ничего. Но если заговорит, может, быстрее уйдёт.

— Найди другую.

Я застываю.

— Ни за что. Если любишь, надо бороться.

— Если любишь, ты хочешь её счастья, — парирует она. — Она счастлива со своим парнем?

Я кривлюсь. У тех двоих глаза прямо сердечками светятся.

— Наверное, да, — признаю. — Но я мог бы сделать её счастливее. То есть… не уверен, но я бы хотя бы попытался. В постели я держусь долго и…

К моему удивлению, она тихо смеётся.

— Любовь так не работает, сосед-идиот.

Я решаю проигнорировать это прозвище.

— Да? А ты-то откуда знаешь?

Сначала думаю, что она промолчит. Вопрос слишком личный, и я не жду, что она влезет в подробности. Но она вздыхает и запрокидывает голову к потолку. Я провожу взглядом по её тонкому профилю, пристально разглядываю.

— Парень, с которым я встречалась, влюбился в мою лучшую подругу. И они стали парой. Я сбежала на другой конец Штатов, в колледж, лишь бы больше их не видеть.

— Вот же ублюдки. Я бы ему врезал, а потом…

Два карих глаза впиваются в меня так, что я чуть не дёргаюсь. Не ожидал, что она резко обернётся. И не ожидал, что она окажется такой красивой.

— С ней он был счастливее, чем со мной, — говорит она спокойно. — Честно, они куда более гармоничная пара. Конечно, мне от этого хреново, но что я могу поделать? — делает паузу. — Любить — значит бороться. Но иногда — значит и отойти в сторону. Люди ошибаются, думая, что любовь — это только счастье, где двое любят друг друга без условий. Чаще всего любовь односторонняя. Чувствуешь её только ты.

Боже, какая депрессия.

Она указывает на волосы:

— У меня они были длинные до сегодняшнего утра. Потом я увидела их фото и отрезала сама. Не хватало ещё покраситься.

Она напоминает мне кое-кого. Но я ей этого не скажу.

Я вздыхаю и начинаю барабанить пальцами по полу, между нами.

— Хочешь переспать, чтобы отвлечься?

Девушка просовывает руку в дверную щель и толкает меня. Я, конечно, не шелохнулся, но улыбаюсь.

Руку она оставляет — протянутую, словно ждёт, что я её пожму.

— Я Хейзел. Для друзей — Хел.

— Арес Лайвли, — отвечаю, пожимая её ладонь неуверенно. И не упускаю лёгкий дрожь в её пальцах, когда наша кожа соприкасается. Не упускаю — потому что чувствую то же самое. — Я бы звал тебя Хелл, потому что соседство с тобой — чистый Ад.

Хел отдёргивает руку и закатывает глаза. Я уже знаю, что она сейчас встанет и уйдёт.

— Придурок, — бурчит она.

Я улыбаюсь, но так, чтобы она не увидела. Несколько секунд думаю, стоит ли задать ещё один вопрос, и, когда она почти поднимается, останавливаю:

— А если бы ты знала что-то, из-за чего потеряешь последний шанс с тем, кто тебе нравится, потому что это ещё сильнее привяжет еt к его парню… что бы ты сделала?

Мы смотрим друг другу прямо в глаза. Я знаю, ей хочется влезть в детали, но её выдаёт зевок. Она проводит рукой по коротким растрёпанным волосам и прикусывает губу.

— Сделала бы правильно. Рассказала бы.

Не говоря больше ни слова, она кивает и уходит.

Я наваливаюсь на дверь, чтобы захлопнуть её, и начинаю стучать головой в дерево снова и снова.

Боже, почему быть нормальным человеком так сложно? Это не моё. Я бы с удовольствием переспал с Коэн и запустил презерватив прямо в лицо Хайдесу.

Резко трясу головой. Нет. Арес. Хватит. Остановись.

Я могу быть лучше.

А что, если рассказать Коэн, что именно она была той девочкой, которую Хайдес ждал в приюте, приведёт не к тому, чего я боюсь? А наоборот — подтянет её ближе ко мне. Сделает меня в её глазах правильным парнем. Добрым. Не эгоистом. Честным.

Может, это и есть выход.

Надо вернуться на Олимп, в Грецию, и украсть копию той записи. Недостаточно просто рассказать — надо показать. Поставить точку в этой истории и стать «хорошим парнем».

Я никогда не стану героем, как Хайдес, но могу к этому приблизиться. Хотя часть меня уверена: Принц на белом коне точно шлёпал Золушку в постели.

Надо вернуться к этому старому Саркофагу Кроносу. Сегодня же. И украсть видео.

Глава 37. СТРАХИ ЗЕВСА

Кроме того, что он верховный бог, Зевс был небесным владыкой, дарующим свет и тепло. Через бури и грозы, гром и молнии он являл свою волю и благоволение.

Посейдон, Зевс и Гера появляются в моей комнате меньше, чем через две минуты. Все трое с одинаково тревожными, серьёзными лицами. Их взгляды скользят от меня к Хайдесу, которого я успела вызвать раньше них, и потом по всей комнате — словно Арес может выскочить из какого-то тайного укрытия.

— Что значит «ушёл»? — первым спрашивает Зевс.

Я протягиваю им записку, которую перечитала уже раз двадцать. Трое братьев склоняются над ней, будто одной прочтённой строки им недостаточно.

Я ушёл по одному… «делу».

Скоро вернусь. Надеюсь.

Не скучай слишком сильно, Куколка.

Твой Коэнсосед.

— Ну, прозвище «Куколка» звучит мило, — соглашается Посейдон, впиваясь в меня своими лазурными глазами.

Прядь синеватых волос падает ему на лоб и щекочет нос, из-за чего он смешно шевелит им, пытаясь стряхнуть.

Хайдес глухо рычит.

Посейдон отшатывается так резко, что налетает на Геру.

— Хотя, если подумать, прозвище отвратительное.

Зевс не слушает постороннюю болтовню. Он вырывает у меня бумажку и сжатой челюстью сминает её в кулаке. Похоже, даже неосознанно.

— «Ушёл». Думаю, он имел в виду буквально. Что-то мне подсказывает: Арес действительно уехал. На самолёте или ещё как, но в Нью-Хейвене его уже нет.

Теперь, когда он произносит это вслух, голос моей же тревожной мысли, твердившей то же самое, становится ещё громче.