— Потерять одного из моих братьев, — шепчет.

Я прищуриваюсь:

— Что?

— То, чего я боюсь, — уточняет. Он играет в нашу с Ньютом игру. — Я до смерти боюсь потерять Гермеса, Афродиту, Афину и Аполлона. Они для меня всё.

Ком подступает к горлу. Он ждёт, чтобы я тоже сказала, чтобы мы играли вместе.

— Потерять Ньюта, — добавляю.

Серый в его глазах темнеет, налаживает тень боли на идеальное лицо.

— Потерять тебя, — говорит он.

— Потерять тебя, — эхом повторяю.

Он делает шаг ко мне, едва шевелит пальцами свободной руки — ещё один немой призыв.

— Но мои братья живы. А Ньют в соседней больнице и продолжает бороться. Ты здесь. Я здесь. — Кивает на бурю за дверями. — А это всего лишь один из многих наших ливней. Он пройдёт.

Я берусь за его руку, всё ещё колеблясь. Хайдес тут же подтягивает меня к себе.

— Как там звучала та фраза… про танцы под дождём? — бормочу.

— «Жизнь — это не о том, как пережить бурю, а о том, как научиться танцевать под дождём», — подсказывает.

Свободной рукой он опускает ручку ближайшей двери и резко распахивает её.

Я судорожно сглатываю, пока Хайдес подходит к порогу. Когда он делает шаг наружу, мне хочется отдёрнуть руку и извиниться: я не могу. Но не придётся — Хайдес меня никогда ни к чему не принуждал и не станет. Он размыкает наши пальцы и выходит один, под ливень.

Через считанные секунды он промок до нитки. Чёрные пряди прилипают ко лбу, он отбрасывает их назад движением ладони. Вода висит на ресницах, и каждый раз, моргнув, он распыляет капли в воздух.

Он отступает подальше и раскидывает руки. Останавливается в паре метров от меня, подальше от дерева, посреди мокрой травы. Улыбается. Широко, светло — в полном контрасте с чёрным небом и молниями.

— Иди ко мне и танцуй со мной под дождём!

Это нелепо. И он это знает — вот что трогает. Он мог вернуть меня в комнату и сидеть в тепле, сухой и спокойный. Вместо этого намокает, лишь бы отвлечь меня от мыслей о Ньюте.

Я делаю два шага наружу. Дождь бьёт по мне в полную силу, холод пробирает. За секунды я вся мокрая, волосы тянут воду, капли катятся по лицу. Я чувствую их на губах и слизываю.

Добираюсь до Хайдеса с растянутой улыбкой:

— Ты правда хочешь танцевать под дождём?

— Думаю, это была метафора. Танцевать под дождём — значит принять, что солнце не всегда, и бури — часть жизни. Разве нет?

— А вдруг имелся в виду настоящий танец, — делаю вид, что задумываюсь.

Он берёт меня за предплечья и притягивает к себе:

— Иди сюда и крепко обними, — приказывает мягко.

Пока мои руки обхватывают его талию, его ладони ложатся мне на лицо — тянут ближе, и он целует меня. Поцелуй со вкусом дождя, лёгкой глупости от того, что мы творим, и благодарности.

Когда мы отрываемся, Хайдес заправляет мокрые волосы мне с лица:

— Я бы остался с тобой здесь навсегда, — шепчет в мои приоткрытые губы.

— Под дождём, посередине йельского двора?

Он усмехается и сразу становится серьёзен. Его глаза прибивают меня к месту — такие красивые, что перехватывает дыхание:

— Просто с тобой.

Я кладу голову ему на грудь и прижимаюсь. Сквозь ветер и шум дождя слышу его сердце — оно скачет, как моё.

— Ты от меня не избавишься.

Его трясёт от озноба:

— И отлично. Потому что я безнадёжно в тебя влюблён.

Я запрокидываю голову, чтобы увидеть его:

— А я…

— Ребят, вы какого чёрта творите?

Мы синхронно оборачиваемся. На пороге — Лиам, Гермес и Посейдон. Лица — любопытные. Позади них Афина, Афродита, Аполлон, Зевс, Гера и Арес таращатся, как на сумасшедших.

— Учимся танцевать под дождём! — выкрикиваю. — Пошли с нами. Поиграем!

Большая семья Лайвли плюс Лиам переглядываются.

— Вы чокнутые? Тут льёт, — отзывается Афина.

— Знаешь, что хуже Дивы? — складывает ладони рупором Гермес. — Дива с насморком. Марш обратно!

Хайдес уже собирается поддержать мою агитацию, но Лиам с Посейдоном нас опережают: выскакивают под ливень, за секунду становятся мокрыми и бегут к нам.

— Я сегодня ещё не успел в душ, — сообщает Лиам, выплёвывая воду. — В каждом выборе есть смысл.

Посейдон валится в траву и машет руками-ногами, как будто делает снежного ангела. Потом размахивает рукой в воздухе, зазывая остальных:

— Ну же! Все — наружу!

Афродита подтолкнула Афину, и та, не ожидая, вываливается под дождь. Возразить не успевает: сестра обгоняет её бегом, её хрустальный смех наполняет вечернюю тьму — такой красивый, что на мгновение заглушает бурю.

Аполлон, Арес, Зевс и Гера остаются внутри, но подходят ближе — смотреть. Готова поклясться: у всех — по маленькой улыбке. Арес скрещивает руки, чуть качает головой, что-то беззвучно говорит мне губами — я не разбираю. Улыбаюсь в ответ — и, как по волшебству, его рот тоже расплывается в доброжелательной складке.

Это длится миг. Кто-то подхватывает меня на руки и, как мешок, закидывает на плечо. Восторженный визг Гермеса подтверждает догадку. Я пытаюсь возмутиться, но он носится по газону так, будто я невесомая:

— Держись крепче, «Маленький рай»!

Он виляет слишком рискованно, и я пару раз едва не соскальзываю. В итоге спотыкается он сам — падает первым, а я плюхаюсь сверху. Мы оба разражаемся смехом — пополам из боли и восторга, — и он меня заражает.

— И чего вы тут? — выдыхает меж смешками, пытаясь перевести дух.

— Я не люблю грозы. А Ньют, чтобы меня отвлечь, придумал игру: по очереди называть то, чего боишься больше, чем гром. Хайдес повторил со мной.

Я приподнимаюсь и заглядываю в лазурные глаза Гермеса. Он всё ещё улыбается, но смеяться перестал; лицо постепенно собирается.

— Разочаровываешь. Я надеялся, вы решили трахаться под дождём.

А я-то думала, он скажет что-нибудь серьёзное. Я лохмачу его мокрые волосы, он дёргает за прядь моих в ответ.

— Бесчувственный.

Он корчит язык:

— Хочешь знать что? Если не брать во внимание бред моего отца — про усыновить тебя и сделать Лайвли, — я и так чувствую тебя нашей. Но не как Артемида. И не как Персефона. Как Хейвен. Ты — Хейвен Коэн, и это прекрасно.

Сердце тает, всплеск счастья проходит по мне дрожью до самых костей.

— И ещё я — «Маленький рай».

— Но это — только для меня, — подмигивает. Он подставляет мизинец, и я сцепляю свой с его — детская клятва.

Я люблю его так сильно, что это чувство почти невыносимо.

Крики Лиама обрывают наш трогательный момент. Теперь к нам присоединились и остальные. Если честно, у Зевса и Аполлона вид «лучше бы провалиться под землю», но ничего.

— Афина, — вещает Лиам, гоняясь за ней по всему двору, — ты и мокрая прекрасна. Как ты это делаешь?

Мы с Гермесом хохочем в унисон. В глубине души я знаю: даже Афина начинает питать к Лиаму что-то вроде нежности.

Я скатываюсь с Гермеса, но остаюсь лежать рядом, на траве. Смотрю на тех, кто вокруг. Семья Лайвли — большие фанаты яблок — с чудаковатыми родителями и опасными играми. И Лиам, который вроде бы вообще ни при чём — и при этом будто рождён быть с нами.

Вот что значит «танцевать под дождём». Принять, что солнце не вечно, и найти тех, кто останется под бурей вместе с тобой.

Глава 24. ХИРОН

Хирон был мифическим существом с телом коня и торсом человека. Его описывали как красивого кентавра. Его природа олицетворяла союз божественного и природного.

Он был известен своей мудростью, добротой и знаниями в искусстве и науках. Хирон был учителем и наставником многих героев и мифологических фигур. Среди его самых знаменитых учеников были Ахиллес, Асклепий, Геракл и Ясон.

Он обучал их музыке, медицине, охоте, поэзии и военному делу.

Лиам в пятый раз смотрит на часы и тяжело вздыхает. С тех пор как мы уселись в кафетерии на ужин, он не отрывается от циферблата. Я начинаю уставать.

— Что тебя гложет, Лиам? — сдаюсь я наконец.

Под столом Хайдес крепче сжимает мою ногу.

— Обязательно было спрашивать?

— Седьмое января. Думаю, время вышло, — отвечает он.

— Время для чего? — вмешивается Гермес с набитым ртом спагетти с соусом. Белый свитер уже в четвёртой новой кляксе.

Лиам ковыряет вилкой в тарелке с фрикадельками.

— Мои родители забыли подарить мне сладости от Бефаны. Я жду ещё с шестого.

За столом воцаряется тишина. Теперь все уставились на Лиама. И братья Яблока, и кузены Яблока.

— Сладости от Бефаны? — переспросил Аполлон, растягивая слова.

Арес подталкивает Афину локтем:

— Он про тебя говорит, Бефана?

Афина не удостаивает его ответом. Просто поднимает вилку и со звоном вонзает её зубцы в стол — в сантиметре от пальцев Ареса.

Тот дёргает руку и отшатывается.

— Ты психопатка, честное слово. — Он выдерживает паузу и вдруг ухмыляется: — Но, может быть, ты мне начинаешь нравиться.

— В Италии есть праздник, которого здесь нет, — объясняет Лиам. — Он называется Эпифания. Вечером 5 января дети вешают чулок, и ночью Бефана наполняет его сладостями, если ты был хорошим. А если плохо себя вёл, получаешь уголь.

У меня вырывается новый вопрос:

— Но почему ты, американец, отмечаешь итальянский праздник?

Лиам хлопает глазами, как будто я спросила глупость:

— Потому что моя мама итальянка. Я наполовину итальянец. Моё полное имя — Лиам Джузеппе Бейкер.

— Лиам, это потрясающе! — оживляется Афродита. — А из какого города твоя мама?

Краем глаза я замечаю, что Арес пытается запустить фрикадельку с вилки катапультой. Кусок мяса взлетает и с хлопком падает прямо в салат Аполлона. Тот замирает и смотрит в тарелку. Даже не видя, он прекрасно понимает, кто это сделал.

— Прости, Джаред Лето. Я целился тебе в лицо, а не в еду.

Прежде чем Аполлон вскочит и схватит его за горло, Гермес кашляет и обращается к Лиаму:

— Так, где же родилась твоя мама?

— В Риме. В столице, — отвечает тот. — Это волшебный город. Полный истории, жизни, искусства и культуры. Там можно часами гулять и не уставать, потому что вокруг всё невероятно красиво.

Мы замолкаем. На фоне только гул голосов студентов.

— Самая длинная связная речь, что я от него слышал, — констатирует Хайдес.

— Я всегда мечтала побывать в Риме, — признаётся Афродита. Её голубые глаза сияют, щёки вспыхивают румянцем. — Ты часто там бывал?

— Нет, ни разу.

Хайдес прищуривается.

— И как же ты тогда… Ладно, забудь.

***

Последние дни были… спокойными. И пустыми. Мы проводим дни в библиотеке, вечерами ужинаем в кафетерии и расходимся спать. Все уставшие, даже Гермес, обычно неиссякаемый и бодрый. Не то чтобы у него были особые причины устать: он читает в библиотеке час, а потом устраивает себе «перерывчик для сна» на три.

Каждое утро меня будит Арес, который орёт Should I Stay or Should I Go в душе, с полотенцем на бёдрах. И, клянусь, каждый день он завязывает его всё ниже. Соседи продолжают стучать и оставлять записки. Думаю, уже весь коридор нас ненавидит. Упрямый и задиристый характер Ареса только подливает масла в огонь: отвечать на каждую бумажку он считает своим долгом. Так началась холодная война, в которую я втянута против воли.

Я уже трижды навестила Ньюта в больнице. Его рука всё так же сжата в кулак, неподвижная, несмотря на усилия врачей. Показатели стабильны: хорошо, что не хуже, плохо, что не лучше. Когда я поделилась с Хайдесом тревогой насчёт страховки, он меня успокоил: Кронос всё оплатил. Сначала я не могла в это поверить, потом поняла, что это вполне в его духе. Жалкая попытка влезть ко мне в голову, заставить поверить, будто он не такой уж и плохой.

Дионис после нашего звонка в библиотеке пропал на несколько дней. Сегодня днём, буквально пару часов назад, прислал простое сообщение:

Планетарий, полночь. На этот раз никаких случайных удушений, клянусь. Только ты и Хайдес. Да, я уверен, что ты ему всё рассказала. Но без остальных, особенно без моих брата и сестры.

Поэтому мы с Хайдесом держим всё в секрете. По крайней мере пытаемся. От Аполлона и Зевса скрыть сложно. С Гермесом, Лиамом и Посейдоном куда проще — они настолько витают в облаках, что и конец света проспят.

— Ты доела? — спрашивает Хайдес шёпотом, глядя на мой пустой поднос. Там осталось только красное яблоко.

Я киваю, вытираю руки салфеткой.

— Пошли? — шепчу я, чтобы нас не услышали любопытные.

Он помогает мне встать, обнимает за плечи, и я обвиваю его талию рукой. От его близости мне спокойно. Хайдес тянется и забирает яблоко с моего подноса. Откусывает и, проглотив, говорит:

— Пошли.

Мы идём сквозь зал, и студенты Йеля смотрят на нас, будто на самое яркое шоу дня. На полпути Хайдес протягивает мне яблоко, я тоже кусаю и заставляю его улыбнуться.

Сладость плода разливается по рту, сок хрустит на зубах.

— Уже полюбила красные яблоки? — дразнит он.

И, хотя на нас всё ещё пялятся, я сокращаю расстояние и целую его. На его языке чувствую вкус фрукта и, даже оставаясь поклонницей жёлтых яблок, шепчу:

— В твоём поцелуе они определённо вкуснее.

Дверь захлопывается за нашими спинами, оставляя снаружи шёпот и любопытные взгляды.

***

Планетарий оказался ещё прекраснее, чем я помнила. Это одно из тех мест, которое никогда не приедается. Мне кажется, будто с последнего раза прошла целая жизнь.

Как и прежде, Хайдес исчезает в темноте. Я жду, пока он включит свет. Когда оживает купол и в центре вспыхивают планеты, я закрываю за собой дверь и двигаюсь вперёд.

Он стоит рядом с трёхмерной моделью Земли. Голубые и зелёные огни ложатся на его лицо. Он смотрит на меня странно, отчего я замедляю шаг.

— Что случилось?

— На днях я думал о тебе…

— Только на днях? — я подхожу ближе и улыбаюсь вызывающе. — Сомневаюсь, что я у тебя просто мимолётная мысль.

Он закатывает глаза:

— Ты не мимолётная. Ты навязчивая. Большая заноза в моей жизни.