— Есть какое-то особое мероприятие в новогоднюю ночь? — спрашиваю наконец.

Хайдес явно удивлён, что я сама к нему обратилась и не отвела взгляд. Он сразу пользуется моментом, хоть и держится настороже.

— Да. Все выигрыши в играх удвоены. Можно сорвать кучу денег — и проиграть не меньше.

— Поняла.

Мой короткий ответ словно обрушивает его настроение. Наверное, он надеялся, что мы поговорим по-настоящему, что начнём сближаться. Я бы хотела. Правда хотела бы. Но неподвижное тело брата перед глазами держит меня на месте.

Стрелки показывают восемь. По привычке я целую Ньюта в лоб и шепчу:

— До завтра.

Заставляю себя отойти и иду к Хайдесу, ждущему у двери.

Мы выходим молча. В коридоре сталкиваемся с доктором Куспиэлем. Он кивает мне — вежливо, но торопливо, лишь бы я снова не задала один и тот же вопрос: «Есть улучшения? Каковы шансы, что он проснётся?» Думаю, он меня ненавидит. Наверное, я самый надоедливый родственник пациента, что ему попадался.

В гостиной виллы Лайвли я останавливаюсь, ноги будто приросли к полу. Хайдес идёт впереди, но тут же чувствует, что я застыла. Оборачивается — в глазах тысяча вопросов.

— Хейвен?

Я смотрю сквозь стекло на пляж.

— Я не хочу в комнату. Я хочу на берег.

— Хорошо, — медленно кивает он. — Никто тебе не запретит.

Я сглатываю и сжимаю кулаки, борясь с упрямой частью себя. То есть с девяносто девятью процентами меня.

— Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Слова срываются шёпотом, но Хайдес слышит. Он явно не знает, как реагировать. Из всех признаний это было бы последним, чего он ждал.

— Тогда идём, — отзывается он осторожно, будто боится, что я передумаю, будто не хочет себя обмануть.

Я делаю лишь два шага наружу, как он кладёт ладонь мне на плечо.

— Только сначала возьму поесть, — говорит. — Ты ведь с обеда ничего не ела, кроме того сэндвича.

Я даже не помню, что ела сэндвич восемь часов назад.

— Я скоро вернусь.

Я выхожу дальше, на террасу рядом с гостиной, и облокачиваюсь на белый парапет, скрестив руки. Внезапно накатывает голод. Уже темно, но остров усыпан миллиардами огней тёплого оттенка. Это было бы чудо, если бы мы не находились на территории Кроноса Лайвли.

Из игровых залов, выстроенных в разных геометрических формах, доносится приглушённая музыка. Смесь самых разных песен, которая каким-то образом сливается в единое целое и не раздражает. На острове всё в движении. Люди снуют туда-сюда: по дорожкам между каменными стенами и вечнозелёными изгородями, даже с моря — там причаливают новые лодки с клиентами.

Хайдес возвращается довольно быстро. Ставит на столик белую салфетку, сверху — квадратную чёрную тарелку. Внутри — кусочки курицы с цукини и запечённым перцем. Справа три ломтика поджаренного хлеба. Он кладёт салфетку, приборы, присаживается рядом и указывает на свободный стул:

— Садись, ешь.

Я не заставляю себя упрашивать. Ем скорее по необходимости, чем с аппетитом, но вкус приятно удивляет: курица сочная, овощи хорошо прожарены и отлично приправлены. Я даже макаю хлеб в соус. Хайдес не сводит с меня глаз. Отворачивается только затем, чтобы унести тарелку и вернуться с бутылкой воды. Я выпиваю почти всю.

— Пойдём? — спрашивает он.

Я киваю:

— Спасибо.

Он изящным движением пропускает меня вперёд. Я уже знаю дорогу: мы выходим по боковым ступеням, внизу — пляж. Он идёт за мной молча.

Мы снимаем обувь, когда песок становится плотным. Луна сегодня полная. Она сияет над водой и отражается в чёрной глади, оставляя мириады блестящих дорожек. Я замираю, вскинув лицо к свету.

И только спустя время понимаю, что Хайдес стоит рядом и смотрит не на небо, а на меня.

— Ты любишь луну? У тебя выражение… — его голос едва слышен, — …будто ты её боготворишь.

— А ты любишь меня? — отвечаю так же тихо. — Ведь смотришь точно так же.

Он делает шаг ближе. Ветер приносит его свежий аромат и растрёпывает волосы. Одна непокорная прядь падает на переносицу, но он её не убирает.

— Я люблю тебя. Это другое. И смотрю на тебя с благоговением.

Я позволяю его словам накрыть меня, как тёплому покрывалу. Повторяю их про себя, как колыбельную. Может быть, я перестану каждую ночь твердить бессвязные слова Ньюта и начну шептать себе его признание. Но чувство тает слишком быстро — и он это видит.

Хайдес протягивает мне ладонь, раскрытую вверх. На этот раз моё колебание его не останавливает.

— Давай сыграем в игру, Хейвен.

— Не думаю, что у меня сейчас подходящее настроение для игр, — вырывается у меня. Я никогда раньше такого не говорила.

Его рука остаётся вытянутой.

— Только сегодня. Сделаем вид, что ничего не было. Сегодня Зимний бал, и мы только что были вместе. Вернёмся на несколько страниц назад — в главу, где мы были счастливы. Согласна?

Больше всего на свете я этого хочу. Потому что мою печаль могут развеять только две вещи: пробуждение Ньюта и близость Хайдеса. А если первое — просьба слишком великая, то второе даётся не легче.

— Но потом нам придётся вернуться сюда. В эту запутанную, поломанную часть истории.

— Придётся, — соглашается он. Его пальцы едва заметно шевелятся, зовя меня. — Но где бы мы ни оказались, в светлых или мрачных главах, мы будем рядом.

Глаза предательски увлажняются. Я стала слишком уязвимой, и мне это не нравится. Никогда не была из тех, кто легко плачет. Это Ньют способен рыдать над одним и тем же фильмом пятьдесят раз.

— Забудь, каким я был козлом, — шепчет он с мольбой. — Только сегодня. Пусть даже на полчаса. Я не знаю, сколько смогу удержать. Но забудь достаточно, чтобы взять меня за руку. Не оставляй меня так, в ожидании. Возьми мою руку.

Я всё-таки сплетаю пальцы с его пальцами — крепко, так, будто мы обнялись.

— Надеюсь, ты усердно молишься своим богам о моём прощении. Потому что я действительно хочу тебя простить.

Он чуть улыбается и мягко тянет меня ближе к воде.

— Каждое утро и каждый вечер. И всегда с одной и той же фразой.

— С какой?

— «Пожалуйста, кто бы ни услышал, пусть эта заноза Хейвен Коэн меня простит».

Я смеюсь сквозь слёзы. Пихаю его плечом, он не двигается ни на сантиметр, только притягивает меня ближе — осторожно, но крепко.

Я бросаю обувь в песок и шагаю к воде. Холод омывает ступни, и по ногам взлетает дрожь. То ли от температуры, то ли от того, что ладонь Хайдеса под моим свитером медленно рисует круги на коже.

Краем глаза я ловлю его взгляд. Он снова смотрит так же, как раньше я смотрела на луну. Я приподнимаю бровь — и он будто приходит в себя.

— Почему ты так смотришь?

Резкий порыв ветра растрёпывает мне волосы. Рыжие пряди облепляют лицо, и чем больше я пытаюсь их убрать, тем хуже выходит. Я ворчу, тщетно запихивая их за уши.

Хайдес оказывается у меня за спиной. Прежде чем я успеваю что-то спросить, он берёт меня под локоть и поднимает руку. Проводит ладонью по предплечью вниз, к запястью. Крючком поддевает пальцем резинку — ту самую, что он сам подарил, — и стягивает её.

— Что ты делаешь?

— Завяжу тебе волосы, — отвечает, как ни в чём не бывало. — Они мешают.

Я молчу. Его руки заменяют мои в схватке с моими непокорными прядями. Его пальцы скользят между волос, осторожные, бережные. Уже с первого движения я закрываю глаза и позволяю себе раствориться в этом прикосновении. Он касается моей шеи, за ушами, скользит по лбу, собирая выбившиеся пряди.

— Знаешь, зачем я спрашивал про луну? — его голос звучит прямо у уха, и я знаю, что он видит мурашки у меня на шее.

Я качаю головой.

— Не шевелись, — строго, но мягко приказывает он. — Иначе собьёшь мне руки.

Я замираю.

— Kaló korítsi, — шепчет он. А через секунду переводит: — Хорошая девочка.

Он делает не обычный хвост — что-то другое. Я не пытаюсь угадать. Мне важно только это ощущение — его ладони, которые расчёсывают мои волосы мягкими, ритмичными движениями.

— Расскажи мне про луну.

Одна прядь всё равно ускользает и падает на лицо, обрамляя его. Хайдес её не трогает. Мне это нравится. Думаю, и ему тоже.

— В ночь, когда ты прилетела сюда с Аполлоном, — говорит он, — мы были на пляже. Луна стояла так высоко и ярко, что казалась ярче солнца. Или, может, мне так показалось. Но когда ты шла по песку навстречу мне и Гермесу, я увидел тебя иначе. Будто сама луна выбрала тебя. Среди всех, кто был там, она осветила именно тебя. Женщину, на которую хотела пролить свой небесный свет. Ночь легла на тебя, Хейвен, как платье, сшитое специально для тебя. Ты была прекрасна. Прекрасна до боли. Прекрасна, как ничто в этом мире. Прекраснее самой луны.

Он заканчивает возиться с моими волосами. Его ладони остаются на моих плечах и скользят ближе к шее. Я накрываю одну своей рукой — не чтобы остановить, а чтобы попросить: не убирай.

— Артемида, помимо того, что она богиня охоты, ещё и одна из трёх ипостасей луны. Так же, как её брат-близнец Аполлон связан с солнцем. Это даже иронично. Я тогда ещё не знала, кем хочу быть для своих родителей, и всё же…

Он не заканчивает фразу. Она зависает, между нами. С одной стороны, это красиво; с другой — напоминает, что где-то есть безумец по имени Кронос, который слишком всерьёз относится к греческой мифологии и собирается меня «удочерить».

Хайдес снова подходит ближе. Я машинально трогаю волосы и сразу понимаю: это коса. Причём сделана аккуратно. Ветер больше не взлохмачивает волосы. И пока я об этом думаю и смотрю, как Хайдес носком пинает камешек, у меня тает сердце. Какие бы проблемы у меня не были — маленькие или большие, — он сумел бы их решить. Даже если я не прошу.

— Ответишь на один вопрос? — нарушаю тишину. Он негромко мычит: мол, говори. — Раз Кронос всё воспринимает буквально и для него я — Артемида… мне что, придётся охотиться на зверей? Притащить ему кабана в знак своей «достойности»? Или телёнка — на алтарь девственниц?

Голова Хайдеса резко поворачивается ко мне, на лице уже расплывается улыбка.

— Ты нелепая, — срывается у него смешок.

— А что не так? Вопрос по делу, — пытаюсь возмутиться, но его улыбка заражает и меня.

Он тянется и щипает меня за щёку:

— Прекрати свои глупости.

— Вообще-то это тебе следовало бы завести пса, если уж мы придираемся к деталям, — добавляю рассеянно, перебирая в голове школьную мифологию.

— Да ну? — он нарочито ироничен.

— Да. И носить чёрные кожаные штаны с заклёпками, — увлекаюсь внезапной идеей. Потом изображаю скорбь: — Или ты не носишь их, потому что тогда все увидят твои худые ноги, Хайдес?

Он ошарашен ровно на секунду. Я вытащила старую шутку — с того утра, когда ввалилась в его комнату, а он стоял голый и одевался. Я тогда не отлипала от темы его «немускулистых ног», и, кажется, он принял это близко к сердцу.

Хайдес шагнул ко мне:

— Забери свои слова.

— Ни за что.

Он рвётся вперёд с лукавой ухмылкой — и просчитывается: он гораздо более отвлечён моментом, чем я. Моя голова — с ним, но часть меня по-прежнему в палате у Ньюта. Концентрации хватает, чтобы подставить ему подножку.

Хайдес спотыкается. Впервые с момента нашего знакомства я успеваю его обойти, быть на шаг впереди. И именно теперь ошибаюсь я: слишком рано праздную победу и не замечаю, как его руки цепляются за мои бёдра и тянут меня вниз.

Он переворачивает нас так, чтобы упасть на песок самому, а я оказалась сверху и не ушиблась. Глухой удар его спины о песок заставляет меня вздрогнуть.

— Ты не ушибся? — спрашиваю.

И в ту же секунду он:

— Ты не ушиблась?

Я поднимаю лицо, встречая его взгляд. Если бы не яркая луна, его глаза были бы совсем тёмными; а так — серебристо-серые, как всегда, красивые. Мы одновременно улыбаемся — осторожно, смущённо. Между нами, всё странно: мы не можем быть далеко и не можем быть слишком близко. Я не могу его простить — и не могу ненавидеть. Не могу сказать «уйди» — и не нахожу сил попросить «останься».

Мы молча смотрим друг другу в глаза. Его пальцы играют с моей косой — кажется, он даже не осознаёт этого.

— Чей любимец у луны сегодня — он или она?

Он улыбается и морщит нос. Кончиком указательного пальца касается моих губ:

— Всегда ты, Persefóni mou. И всегда будешь ты, i mikrí mou agápi.

Каждый раз, когда он говорит по-гречески, мне безрассудно хочется попросить повторить. У него красивый голос — тёплый, хрипловатый, — а на греческом он становится ещё чувственнее, мелодичнее, словно он поёт.

— Что это значит?

— «Персефона моя», — нарочно дразнится.

— А второе?

Он колеблется. При обычном свете я бы поняла, краснеет он или нет.

— «Моя маленькая любовь». I mikrí mou agápi.

Теперь я точно знаю, что мои щёки пылают. Хайдес отводит взгляд, смущается, а у меня сердце грохочет так, что готово разорвать грудь.

— Скажи ещё раз, — шепчу.

Он будто переваривает просьбу, а потом произносит медленно, лаская каждым слогом:

— I mikrí mou agápi, Persefóni mou, agápi mou. — Его ладони идут в такт словам, словно он слепой, который запоминает моё лицо по касаниям: — «Моя маленькая любовь. Персефона моя. Любовь моя».

Я распахиваю глаза. Если бы не ветер, не музыка со всех концов острова, не пьяные голоса и преждевременные хлопки петард — он бы услышал, как бьётся моё сердце.

— Молись своим богам получше, потому что мне хочется тебя поцеловать, — признаюсь.

Его рука замирает. Скользит к затылку, перехватывает косу у основания и потягивает меня к себе. По нервам пробегает разряд.

— Можешь и так.

— Нет.

Я криво улыбаюсь и откидываю с его лба прядь. Даже растрёпанные, волосы у него лежат идеально.

— Megálos pónos ston kólo.

— Ласковые греческие словечки тебе не помогут, — предупреждаю.

— Это значит «большая заноза в заднице».

Он смеётся ещё до того, как я успеваю толкнуть его и сделать вид, что обиделась. Я сползаю с него на песок, он перекатывается туда-сюда и задевает меня нарочно. Я пытаюсь отпихнуть его, а он липнет ещё сильнее: набирает горсточки песка и пытается запихнуть мне за ворот и в волосы; я, всхлипывая от смеха, умоляю его прекратить.