Найти арку не составило труда.

Казалось, на это ушло всего несколько минут.

Эванджелина даже не думала, что путь от Авроры до сокрытой на окраине Проклятого леса арки окажется таким быстрым. Они с ЛаЛой потратили не больше часа, чтобы найти ее. Но время пролетело незаметно. В ушах Эванджелины по-прежнему громко пульсировала кровь. Даже стоя на месте, она чувствовала, что ей не хватает воздуха.

Ступив на поляну, она с облегчением выдохнула. Джекс еще не появился.

Здесь были только Эванджелина, дерево-феникс и медленно заходящее солнце.

Когда она впервые оказалась на этой поляне, здесь оживленно играли на арфах и лютнях множество музыкантов. Придворные, разодетые в яркие наряды, сновали повсюду, пиршественный стол ломился от яств, а в воздухе витали обещания исполнения всех желаний.

Сейчас же слышался только беспокойный шелест листьев мерцающего дерева. Они трепетали и бились друг о друга, будто чувствовали, что их время почти истекло.

В прошлый раз все листья переливались красными, оранжевыми и бронзовыми оттенками, но сегодня они были зелеными, точно изумруды, и сверкали подобно росе на траве.

Внезапно Эванджелина увидела, как прожилки на одном дрожащем листе быстро меняют цвет с зеленого на золотой. Затем золото стало растекаться по всей поверхности, словно желало опередить то, чего страшилось больше всего. И все же, если остальные листья не поменяют цвет, одного этого листочка будет недостаточно, чтобы предотвратить задуманное Джексом.

Эванджелина сделала глубокий вдох, словно пыталась успокоить и себя, и напуганное дерево.

Она тоже боялась, хотя и не должна была. Ей казалось, что ее вера в любовь должна оставаться непоколебимой.

И тем не менее ее била сильная дрожь.

От каждого легкого дуновения ветерка ее плечи напрягались. От малейшего шороха листьев у нее перехватывало дыхание.

Той ночью, когда она открыла Арку Доблестей, у нее возникло предчувствие чего-то неизбежного. Эванджелина знала, что была рождена для того, чтобы открыть арку, и каждое событие в ее жизни, казалось, вело к этому моменту.

Теперь она проживала те мгновения после неизбежного и ощущала их всем своим сердцем. И те не менее они не были высечены в камне, скорее напоминали хрупкий гобелен, который распустится, стоит только потянуть за нить – или же оно могло рассыпаться от одного прикосновения к листу.

Поляна наполнилась предвкушением; оно вспыхивало на ее коже, как искорки от спички, и вынуждало думать о том, что может случиться все что угодно. Эванджелине всегда нравилось это чувство, но сейчас оно отчего-то нервировало ее. Она волновалась, совсем как тот маленький листочек, который только что превратился из зеленого в золотой.

Эванджелина тоже изменилась с тех пор, как впервые ступила на эту поляну в свой первый вечер на Великолепном Севере. Тогда она верила, что брак с принцем – воплощение всех ее мечтаний. Оглядываясь назад, Эванджелина понимала, что мечты ее казались несбыточными, но она все равно отважно верила в них. Теперь она знала, что это были не ее мечты, не совсем ее. Она позаимствовала их из сказок и снов, цеплялась за них, потому что еще не придумала свои собственные.

В тот первый вечер на Севере Эванджелина и мечтать не могла о будущем с Джексом. Может, он и привлекал ее, но не был тем, с кем ей стоило остаться.

Джекс был опасен. Он не обещал долгой и счастливой жизни. Даже напротив, уверял ее в обратном. Не верил, что герои получают счастливый конец. Любовь к Джексу с самого начала была обречена. Но Эванджелина знала, что любовь – нечто большее, чем просто чувство. И не обязательно выбирать самый безопасный вариант, потому что любовь сильнее страха. Сильнее проклятий. Она была высшей формой надежды.

И все же…

Она боялась, что ее любви окажется недостаточно.

Последние слова Авроры все еще не давали ей покоя.

«Неважно, что твоя любовь к нему – самая искренняя из всех, что когда-либо видел мир. Проклятие, наложенное на все истории Севера, исказило правду. На самом деле не истинная любовь Джекса сможет пережить поцелуй и заставит его сердце биться вновь. Это под силу лишь девушке, которая никогда не полюбит Джекса».

Эванджелине не нравилось представлять Джекса с другими девушками. Не нравилось представлять, как он ухаживает за ними, целует их или убивает. Когда она впервые встретила Джекса, то подумала, что ему тоже нет до них дела. Тот беспечный и дерзкий Джекс, с которым она познакомилась в его церкви, казалось, был не способен заботиться хоть о ком-то.

Но теперь, когда она вспоминала Джекса в день их знакомства, то уже не думала об их первом не очень приятном разговоре. Она видела лишь, как он сидит в глубине своей церкви и грубо рвет на себе одежду, склонив голову, словно в трауре или покаянии.

У него было разбито сердце. Но не в том смысле, в котором обычно думают большинство людей, – как будто кто-то один его предал. Сердце Джекса разбивали снова и снова, пока оно не утратило способность надеяться, заботиться и любить.

В историях всегда говорилось, будто девушки, которых целовал Джекс, на самом деле не любили его. Он просто примерял их, а затем выбрасывал, как неподходящую одежду.

Но сейчас Эванджелина задумалась, а не был ли Джекс изначально таким бессердечным, когда дарил свои поцелуи. Быть может, о некоторых девушках он даже искренне заботился. Но любила ли его хоть одна из них достаточно сильно? Были ли среди них те девушки, которые, как и она сама, верили, что их любви будет достаточно, чтобы спасти его, чтобы снять проклятие? Хотя этого так и не произошло.

Неудивительно, что Джекс считал, что ее чувств недостаточно. Возможно, так оно и было. И все же это не значило, что его нельзя спасти. Быть может, Джекса спасет не только ее любовь. Возможно, для этого нужна и его любовь тоже.

Эванджелина посмотрела на ставший золотым лист, который беспокойно качался рядом с зеленым, словно умоляя его измениться. Ведь если все листья не превратятся в золото, дерево сгорит в огне. Так же, как и они с Джексом, если только она одна будет верить в силу любви.

Воздух затрещал подобно крошечным искрам. Следом за этим Эванджелина почувствовала покалывание на запястье, где виднелся шрам в виде разбитого сердца.

Джекс здесь.

Эванджелина повернулась. И словно перенеслась в тот первый вечер, когда увидела его на этой поляне.

Джекс тогда казался таким суровым, таким холодным, что туман цеплялся за его сапоги, пока он шел.

Эванджелина помнила, как тем вечером уговаривала себя не оборачиваться. Не смотреть на него. А когда все же сделала это, то старалась не задерживать на нем взгляд дольше секунды.

Но это оказалось невозможно. Джекс был луной, а она – приливом, управляемым его непреодолимой силой. И это не изменилось.

С сердцем или без, она все равно хотела его.

Но этот Джекс ей не принадлежал.

В бледных руках он держал банку, которую подбрасывал так же небрежно, как одно из своих яблок. Вот только это было не яблоко. А его сердце.

Ее собственное едва не разорвалось от боли, когда она увидела, с какой беспечностью он обращается с сердцем – словно это обычный фрукт, который он собирался выбросить, а не что-то невыразимо драгоценное и прекрасное.

Сердце Джекса было похоже на закатные лучи солнца, которые, растаяв в воздухе, медленно опускаются за горизонт. В банке переливалось множество цветов, в основном золотой, но там вспыхивали и искры радужного света, которые, разбиваясь о стеклянные стенки, словно заставляли золотой сгусток мерно пульсировать.

Джекс выглядел совершенно невозмутимым.

– Ты не должна быть здесь.

– И ты тоже! – воскликнула Эванджелина.

Она не собиралась повышать голос. В ее планы не входило кричать на него. Она лишь хотела наконец сказать, как сильно любит его. Но увидев, как безрассудно и беспечно Джекс обращается со своим собственным сердцем, она снова закричала:

– Что ты делаешь?

– Думаю, ты уже знаешь ответ, зверушка. Просто он тебе не очень нравится. – Джекс подбросил банку в воздух.

Ни секунды не раздумывая, Эванджелина бросилась вперед и вытянула руки, чтобы дотянуться до сердца. Ее пальцы коснулись банки, но Джекс определил ее.

Он схватил Эванджелину за горло, и хватка его оказалась достаточно сильной, чтобы удерживать ее на расстоянии и не дать схватить его сердце. И все же он не причинил ей боли. На ее коже не осталось ни следа от его прикосновений.

Или он осторожничал из-за защитного браслета у нее на запястье. Или… не хотел причинять ей боль, потому что близость к своему сердцу позволяла ему чувствовать.

Огонек внутри банки запульсировал сильнее, словно желая вырваться на свободу. А Джекс больше не выглядел совершенно невозмутимым. В его голубых глазах появился почти безумный блеск, как будто он пытался побороть вновь нахлынувшие чувства.

– Ты должна уйти, – выдавил он из себя.

– Почему? Потому что ты собираешься сжечь свое сердце, а после этого тут же причинишь мне боль? Но мне уже больно, Джекс.

Эванджелина протянула руку – не к банке, а к нему самому.

Она коснулась кончиками пальцев его челюсти, которая ощущалась твердой, жесткой и волевой. Джекс еще сильнее стиснул зубы и отбросил ее руку.

– Если я попытаюсь причинить тебе боль, браслет меня остановит, – резко сказал он.

– Я говорю не о физической боли.

О боли в моем сердце.

Ее сердце и правда болело. Джекс был так далеко и одновременно так близко. Его холодные крепкие пальцы все еще сжимали ее горло, а непроницаемый взгляд был прикован к ней. Эванджелина видела в его глазах, что он прикасается к ней в последний раз, в самый последний раз.

Вот и все, что у них осталось.

Джекс не собирался сдаваться. Он уже сдался.

– Как мне заставить тебя понять, – прорычал он, – что наша с тобой история ничем хорошим не закончится? Нам просто придет конец.

– Как ты можешь это знать, если даже не пробовал?

– Пробовал? – Джекс рассмеялся, и смех его прозвучал зловеще. – Эванджелина, это не тот случай, когда я могу позволить себе просто попробовать.

Смех его оборвался, а огонь в глазах погас. Внезапно Джекс перестал быть похожим на бога Судьбы или человека; он скорее напоминал призрака, раковину, которую слишком много раз опустошали и безжалостно выбрасывали в море. И неудивительно: его сердце разбивали снова и снова, так часто, что оно просто утратило способность надеяться и отныне могло только бояться.

– Это тот случай, когда ты можешь воспользоваться шансом доказать, прав ты или нет, и если ты ошибаешься, то попыток больше не будет. Ничего не будет.

Тишина заполнила пространство между ними. Даже листья на дереве не осмеливались шелестеть.

Потом так тихо, что Эванджелина едва расслышала, Джекс сказал:

– Ты была там, видела, что со мной сделал браслет, когда я попытался поцеловать тебя.

В его глазах плескалось что-то похожее на стыд. Эванджелина не знала, как такое возможно, но Джекс выглядел еще более хрупким, чем прежде. Как будто достаточно одного прикосновения, чтобы сломить его. Как будто одно неверное слово разобьет его на тысячу осколков.

– Это самое близкое, что я могу тебе предложить, – прошептал Джекс.

Он погладил ее по шее, и Эванджелина поняла, что через секунду он ее отпустит. Оставит ее, сорвет лист и сожжет свое сердце.

Эванджелина боялась пошевелиться, боялась открыть рот и сказать что-нибудь не то. Ее руки дрожали, а в груди словно образовалась огромная дыра, сквозь которую утекала надежда, исчезая в том же месте, что и надежда Джекса.

Но Эванджелина знала, куда ведет это место, и отказывалась туда идти.

– Я люблю тебя, Джекс.

Стоило ей произнести слово «люблю», как он закрыл глаза.

Эванджелина ощутила прилив надежды. Ей хотелось попросить его посмотреть на нее, но она радовалась и тому, что Джекс не отпускал ее.

– Раньше я часто думала, реальна ли судьба, – мягко продолжила Эванджелина. – Я боялась, что если все и правда предрешено, то у меня не будет права выбора. А потом я втайне надеялась, что судьба существует, что мы с тобой предназначены друг другу и что по какой-то чудесной случайности я стала твоей истинной любовью. Но меня больше не заботят происки судьбы – не хочу, чтобы она решала за меня, чтобы отбирала у меня это право выбора. Я сама приняла решение, Джекс. Я выбрала тебя. И буду выбирать всегда, до скончания времен. Буду бороться с судьбой и со всеми, кто попытается нас разлучить – включая тебя. Ты – мой выбор. Ты – моя любовь. Ты – мой. И ты не станешь причиной моей смерти, Джекс.

– Думаю, уже стал. – Джекс открыл глаза, и из них потекли кровавые слезы. – Отпусти меня, Эванджелина.

– Пообещай мне, что не сожжешь свое сердце, и я отпущу тебя.

– Не проси меня об этом.

– Тогда не проси меня отпустить тебя!

Из его глаз скатилось еще больше слезинок, но он по-прежнему крепко держался за банку.

– Я сломлен. Мне нравится ломать все вокруг себя. А иногда я хочу сломать и тебя.

– Тогда сломи меня, Джекс.

Эванджелина почувствовала, как пальцы у нее на шее напряглись.

– Хоть раз я хочу поступить правильно, поэтому не сделаю того, о чем ты просишь. Я не могу снова смотреть, как ты умираешь.

Слово «снова» царапнуло ее подобно шипу.

– Что значит «снова»?

– Ты умерла, Эванджелина. – Джекс притянул ее ближе, и она почувствовала, как поднимается и опадает его грудь. – Я держал тебя на руках, когда это случилось.

– Джекс… Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я никогда не умирала.

– Нет, умирала. В ту ночь, когда ты открыла Арку Доблестей. В самый первый раз я не отправился с тобой. – Он на мгновение замолчал, а затем она услышала в своей голове: – Я не смог сказать прощай.

– Там были только вы с Хаосом, – прошептал он. – Как только Хаос снял шлем, он убил тебя. Я пытался остановить его, пытался спасти тебя, но… – Джекс открыл и закрыл рот, словно слова никак не шли. – Но не смог. Когда я добрался до Доблести, он уже укусил тебя… и выпил слишком много крови. Ты умерла у меня на руках. Единственное, что я мог сделать, – это воспользоваться камнями и повернуть время вспять. Меня предупреждали, что цена за это будет непомерной, но я думал, что платить придется мне. Я и представить не мог, чего ты лишишься.

– Прости меня, – мысленно попросил он.

– Тебе не за что извиняться, Джекс.

– Это моя вина, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

– Нет, ты не виноват. Я потеряла память не потому, что ты повернул время вспять. Я утратила воспоминания, потому что Аполлон забрал их у меня.

На мгновение на лице Джекса появилось убийственное выражение, но он быстро поборол приступ ненависти.

– Это неважно. Важно то, что ты умерла. И если умрешь снова, я больше не смогу тебя вернуть.

– Значит, ты предпочтешь жить без меня?

– Я бы предпочел, чтобы ты жила.

– Я живу, Джекс, и не собираюсь умирать в ближайшее время.

Эванджелина прикрыла глаза, а потом поцеловала его.

Поцелуй был подобен молитве, тихий и почти умоляющий, сотканный из дрожащих губ и нервных прикосновений. Все равно что протягивать руку в темноте, надеясь вот-вот выйти на свет. Губы Джекса имели сладковатый металлический привкус, как яблоки и кровавые слезы одновременно.

– Ты не должна была этого делать, Лисичка, – едва слышно прошептал он.

– Теперь уже слишком поздно. – Эванджелина обвила руками его шею и притянула ближе к себе, приоткрывая рот. Кончик его языка медленно скользнул внутрь.

Поцелуй Джекса оказался гораздо более нежным, чем она себе представляла. Он был похож не на горячечный сон, а скорее на желанную тайну, на опасный шепот, который может вырваться наружу, если вести себя слишком безрассудно. Джекс осторожно скользнул руками вниз, к пуговицам ее плаща, и расстегнул их одну за другой. Когда он спустил плащ с ее плеч, позволяя ему упасть на землю, ноги Эванджелины подкосились, а в легкие перестал поступать кислород.

Она ошибалась раньше. Ее жизнь вовсе не складывалась из моментов, ведущих к Арке Доблестей. Каждое мгновение вело ее в это самое место, к этой самой минуте. Это стоило и разбитого сердца, и искренней и фальшивой любви, но все пережитое позволило ей понять, что именно эта любовь – настоящая.

Раздался звон разбивающегося стекла. Джекс уронил банку, и, как только он это сделал, поцелуй приобрел новые краски. Он был сродни столкновению звезд и разрушению миров. Все закружилось и завертелось. Джекс жадно поцеловал ее. Эванджелина крепче обняла его, оставляя следы на шее, а затем зарылась пальцами в мягкие волосы.

Эванджелина не хотела отстраняться. Но внезапно у нее закружилась голова. Глаза ее были закрыты, но она видела звезды перед собой.

– Лисичка… – испуганно позвал Джекс, прерывая поцелуй.

– Я в порядке, – сказала она. Или только попыталась сказать. Ни единого звука не вырвалось из ее приоткрытых губ. Голова кружилась слишком быстро. Звезды тоже вертелись, образуя маленькие созвездия перед глазами.

Ноги ее подкосились.

– Нет! – крикнул Джекс.

Эванджелина почувствовала, как он подхватил ее на руки, не давая упасть. Она попыталась встать, попыталась пошевелиться, но голова не переставала кружиться.

– Нет! – закричал Джекс. – Только не это!

Он рухнул на землю, укачивая Эванджелину в своих объятиях. Она чувствовала, как вздрагивает его грудь снова и снова.

– Джекс, – мысленно позвала она. Эванджелина все еще не могла говорить, но уже открыла глаза. Звезды исчезли, и теперь мир неспешно обретал четкость. Сначала она увидела небо всех оттенков синего и фиолетового. Затем взгляд ее остановился на мерцающем золотом дереве.

И наконец Эванджелина посмотрела на Джекса.

Он выглядел словно ангел в агонии. Его прекрасное лицо побледнело, а по щекам стекали капельки крови.

– Не плачь, любовь моя. – Она осторожно вытерла его слезы. – Я в порядке.

Эванджелина растянула губы в неуверенной улыбке.

Его голубые, как ясное небо после грозы, глаза широко распахнулись.

– Но как… – Он замолчал.

Ей нравилось видеть его изумление. Тонкие губы Джекса слегка приоткрылись, словно он разучился разговаривать.

– Я ведь говорила. Ты – любовь всей моей жизни. Ты мой, Джекс из Лощины. И ты не станешь причиной моей смерти.

– Но ты же умирала.

– Нет, – ответила Эванджелина, немного смутившись. – Я просто забыла, как дышать.