Эванджелина даже не заметила, где Джекс взял веревку. Просто в какой-то момент она появилась в его умелых руках, как будто он всегда носил ее с собой на случай, если ему понадобится связать девушку.

– Как я вообще могла влюбиться в тебя?

Вопрос прозвучал довольно грубо, но Эванджелина чувствовала себя слишком взволнованной. Секунду назад она лежала на полу, придавленная телом Джекса, а теперь они были связаны, кожа касалась кожи, и это ощущалось совсем не так, как когда их разделяли слои одежды.

Эванджелина боялась, что Джекс чувствует ее участившийся пульс.

Она потянула за концы сковывающей их веревки, вот только узел не развязался. Вместо этого на нем начали распускаться маленькие цветы – крошечные белые и розовые бутоны на изумрудно-зеленых стеблях, которые обвились вокруг их рук, еще крепче связывая друг с другом.

– Ты что сделала? – спросил Джекс.

– Я думала, это твоих рук дело!

– То есть ты считаешь, что я стал бы связывать нас цветами? – Он нахмурился, глядя, как маленький розовый бутон раскрывает лепестки, а потом пробормотал: – Наверное, все дело в этом месте.

И тут Эванджелина заметила, что они больше не находятся в лавке диковинок ее отца.

Исчезли ящики, беспорядочно нагроможденные друг на друга, а лавка превратилась в очаровательный дом – или это необычное место было постоялым двором? Ярко освещенный коридор, где стояли Эванджелина с Джексом, выглядел слишком просторным для обычного дома. Вскинув голову, Эванджелина увидела не меньше четырех этажей со множеством комнат, двери которых были украшены искусной резьбой, изображавшей кроликов в коронах, сердца под стеклянным колпаком и русалок в ожерельях из ракушек.

Эванджелина мгновенно смутилась из-за того, что не сразу заметила это место, что видела одного только Джекса.

Прямо напротив нее находилась округлая дверь, а рядом с ней – удивительной красоты расписанные напольные часы. На маятнике поблескивали драгоценные камни, а стрелки вместо часов указывали на названия блюд и напитков: клецки с мясом, рыбное рагу, таинственное рагу, тосты с чаем, овсяная каша, эль, пиво, медовуха, вино, сидр, медовый пирог, хрустящая брусника, лесные пирожки.

– Добро пожаловать в Лощину, – негромко произнес Джекс.

Эванджелина резко повернулась. По крайней мере, попыталась. Из-за цветочной веревки, сковывающей их руки, двигаться было сложно.

– Ты не можешь связывать человека и уводить туда, куда тебе хочется.

– Мне бы и не пришлось, если бы ты помнила. – Голос Джекса по-прежнему звучал тихо, но в нем слышалась затаенная горечь.

Эванджелина приказала себе не обращать внимания на его слова, но у нее ничего не вышло. Вместо этого она недовольно выпалила:

– Думаешь, я не пытаюсь вспомнить?

– Очевидно, недостаточно сильно, – холодно ответил Джекс. – Ты вообще хочешь вернуть воспоминания?

– Я только и делаю, что пытаюсь их вернуть!

– Если ты и правда веришь в это, то либо обманываешь саму себя, либо напрочь забыла, каково это – пытаться. – В его глазах полыхало пламя. Огонь, чем-то похожий на гнев. Но Эванджелина видела и боль, вплетенную в серебряные нити, которые, словно трещины, пронизывали голубизну его глаз. – Я видел, как ты пыталась раньше. Видел, как ты добиваешься того, что желаешь больше всего на свете. Видел, на что ты способна и как далеко готова зайти. Но сейчас ты даже не прикладываешь сил.

Стиснув зубы, Джекс раздраженно и даже сердито посмотрел на нее. Он поднял свободную от веревки руку, как будто хотел провести по волосам, но затем обхватил ее за шею и прижался своим лбом к ее.

Кожа его была почти ледяной, но Эванджелину бросило в жар от прикосновений. Когда ладонь с шеи скользнула в волосы, все ее тело обмякло, словно лишенное костей. Джекс прижал ее к себе, обхватив голову крепкими, но нежными пальцы.

Как же это неправильно – желать мужчину, который привязал ее к себе веревкой и совершил бессчетное множество других неблаговидных деяний. Но в тот момент Эванджелина могла думать лишь о том, что ей хотелось большего.

Он был подобен отравленному волшебному плоду, один укус которого лишал человека всякого шанса желать что-то еще. Но ведь она даже не пробовала его, не кусала и не собиралась этого делать. Никаких укусов. Никогда. Она даже не понимала, почему вообще думает об укусах.

Эванджелина попыталась отстраниться, но Джекс крепко сжимал ее волосы в кулаке и по-прежнему прижамался к ее лбу.

– Пожалуйста, вспомни, Лисичка.

Прозвище что-то всколыхнуло в ее душе.

Лисичка.

Лисичка.

Лисичка.

Казалось бы, такое обычное слово. Вот только оно совсем не казалось обычным. Они ощущались как падение с большой высоты. Они ощущались как надежда. Как самые важные слова в этом необъятном мире. У Эванджелины закружилась голова, кровь запульсировала по венам, и вновь остались только она и Джекс. Не существовало больше ничего, кроме его прохладного лба, прикасавшегося к ее лбу, его сильной руки, запутавшейся в ее волосах, и умоляющего, сломленного взгляда серебристо-голубых глаз.

Сочетание этого перетасовало все внутри нее, как колоду карт, и чувства, которые она всеми силами пыталась подавить, снова прорвались на свободу.

Эванджелина хотела довериться ему. Хотела верить его словам о том, что Прекрасный Незнакомец, которого он только что пронзил клинком, на самом деле не мертв. Она хотела думать, что все кровавые истории о убийствах, совершенных им, были ложью.

Она хотела его.

И неважно, что несколько мгновений назад он признался ей, что наслаждается видом крови, болью и страданиями. Все это было спрятано в самом низу колоды, и она не желала тасовать карты.

Эванджелина могла бы придумать причины, чтобы оправдать свои чувства. Причины, которые не сводились бы к обычному прозвищу.

Но она не хотела оправдывать свои чувства. Она просто хотела узнать, к чему они приведут. Эванджелина больше не желала сбегать и вместо этого настроилась идти по темному пути, который уже наметил для них Джекс. Это должно что-то значить. Может быть, она просто глупа – или же ее сердце помнило то, что забыл разум.

Эванджелина вновь попыталась воскресить что-нибудь в памяти. Закрыв глаза, она мысленно повторила прозвище, словно молитву.

Лисичка.

Лисичка.

Лисичка.

От одной лишь мысли, что Джекс так называл ее, сердце бешено забилось, но воспоминания все же не вернулись.

Открыв глаза, Эванджелина обнаружила, что безжалостный взгляд Джекса все еще прикован к ней, а в нем разгорались искорки надежды.

– Прости, – едва слышно произнесла она. – Не могу вспомнить.

Искры в его глазах тут же потухли. Джекс быстро разжал пальцы, выпуская ее волосы, а потом выпрямился и отстранился. Теперь они соприкасались лишь запястьями и кистями в тех местах, где их обвивали лианы.

Джекс не пытался перерезать цветочные путы, и, как ни странно, Эванджелина этому только обрадовалась. Может, к ней и не вернулись воспоминания, но ее сердце, похоже, действительно помнило его – оно едва не разрывалось, когда Джекс смотрел на нее взглядом, таким же ледяным, как скрывавшиеся тени в лесу.

Странные часы в коридоре пробили «таинственное рагу», и Прекрасный Незнакомец на полу пошевелился. Эванджелина увидела, как его грудь содрогнулась, хоть и не от полноценного вдоха. Но он определенно начал приходить в себя.

– Нужно убираться отсюда, – резко сказал Джекс. Он потянул за веревку, связывающую его с Эванджелиной, и с цветов сорвалось несколько бледных лепестков.

– Куда мы идем? – спросила Эванджелина. – И как мы вообще здесь оказались?

– Мы здесь потому, что я связал нас вместе, – ответил Джекс. – Если два человека прикасаются кожа к коже, то они оба переносятся в иллюзию того, чья воля сильнее. Иначе мы бы потеряли друг друга. Поскольку каждый из нас видит что-то свое, там, где я бы нашел дверь, ты бы натолкнулась на стену.

– Значит, таков твой лучший день в жизни? – пробормотала Эванджелина. Она сразу пожалела, что не поняла этого раньше. Тогда она смогла бы получше рассмотреть удивительный постоялый двор и узнать, что именно дорого Джексу.

Но он явно не желал задерживаться в этом месте. Он даже не ответил на ее вопрос.

Эванджелина не услышала никаких голосов, зовущих его, и задалась вопросом, не причиняет ли Джексу боль пребывание здесь так же, как мнимая близость к родителям причиняла боль ей? Чувствовал ли он тягу к чему-то, чего отчаянно желал, но не мог получить?

Джекс торопливо распахнул дверь, ведущую из Лощины, словно хотел отсюда уйти как можно скорее. И тем не менее Эванджелина заметила вспышку боли в глазах, как будто покидать это место было для него настоящим мучением.

Оказавшись на улице, он помчался по одной из самых жизнерадостных дорожек, которые Эванджелина когда-либо видела. Повсюду порхали колибри, весело щебетали птички, а на грибах в крапинку дремали голубые дракончики. Вдоль тропы, ведущей от постоялого двора, росли огромные маки. Они доходили ей до талии, а их темно-алые лепестки были похожи на бархат и благоухали сладчайшими духами.

Когда они дошли до конца мощеной дорожки, сладкий цветочный аромат растворился, и в воздухе повис запах мха и сырости. Тропинка продолжилась, но теперь она была покрыта грязью и окружена огромными деревьями, кроны которых не пропускали яркий солнечный свет, погружая все вокруг в прохладу и мрак.

Эванджелина слышала журчание ручья вдалеке, голоса и стук лошадиных копыт.

Охота, видимо, проходила где-то поблизости, а значит, Аполлон мог быть рядом.

Из-за всех этих событий Эванджелина совсем о нем забыла. Она гадала, участвует ли он в Охоте, или же Джофф передал ему, чтобы дожидался встречи с Эванджелиной. Она очень надеялась, что он получил сообщение и ждет ее за пределами Проклятого леса. Ей не хотелось представить, что случится, если он найдет ее, привязанную к Джексу.

– Куда именно мы направляемся? – спросила Эванджелина.

– Сначала нам нужно выбраться из этого проклятого леса, пока кто-нибудь еще не попытался тебя убить.

– Кстати, об этом, – сказала она. – Кое-кто и правда пытался убить меня до того, как я вошла в лес.

Джекс резко повернулся, одарив ее сердитым взглядом.

– Как так получается, что каждый день кто-то пытается тебя убить?

– Хотела бы я знать. Может быть, тогда я смогла бы это предотвратить.

На лице Джекса отразилось сомнение.

– И кто это был на этот раз? Ты разглядела напавшего?

– Лорд Байрон Беллфлауэр. Знаешь его?

– Мы встречались. Избалованный богач, к тому же совершенно бесполезный.

– Ты знаешь, почему он жаждет моей смерти? Он говорил что-то о Петре.

Джекс вздрогнул. Все случилось так быстро, почти незаметно, что Эванджелина усомнилась, не привиделось ли ей.

Но когда Джекс заговорил снова, голос его звучал скучающе:

– Петра была редкостной стервой. И любовницей Беллфлауэра, пока не скончалась. Но ты не имеешь к этому никакого отношения.

– Тогда почему он хотел меня убить?

– Понятия не имею. – В голосе Джекса слышалось легкое раздражение. – Мне кажется, что в последнее время все вокруг желают твоей смерти.

– И ты тоже?

– Нет, – ответил он, ни секунды не колеблясь. – Но это не значит, что со мной ты в безопасности.

Джекс посмотрел на Эванджелину, встретившись с ее взглядом впервые с тех пор, как прижался к ее лбу своим и умолял вспомнить. Он обладал самыми яркими, самыми голубыми глазами, которые она когда-либо видела. Но сейчас, в этом лесу, они казались еще бледнее – призрачный оттенок голубого навевал мысли об огоньках, которые вот-вот погаснут.

– Я не верю, что ты причинишь мне боль, – сказала она.

Цвет его глаз стал еще тусклее.

Скоро ты изменишь свое мнение.

Слова прозвучали только в ее голове, но, казалось, их произнес Джекс. На мгновение у нее в животе появилось ужасное тянущее чувство.

Над головой громко и пронзительно закричала птица.

Эванджелина подняла голову.

Над ними кружил знакомый темный ворон.

Сердце ее пропустило удар, когда она представила, как это существо клюет ее в плечо.

– О нет!

– В чем дело? – удивленно спросил Джекс.

– Птица… – прошептала Эванджелина. – Она принадлежит лидеру Гильдии Героев. Он охотится на тебя.

Свободной рукой Джекс достал кинжал из кобуры, пристегнутой к бедру.

– Нет! – Эванджелина быстро схватила его за запястье.

Джекс нахмурился.

– Только не говори, что мне теперь нельзя убивать птиц.

– Это домашнее животное, и оно не несет вины за деяния хозяина.

Джекс посмотрел на Эванджелину так, будто она ляпнула нечто очень глупое, но кинжал все же убрал.

– Будем надеяться, что это домашнее животное проживает свой лучший день, наслаждаясь жирными кроликами, и не обратит на нас внимания.

– Благодарю, – сказала Эванджелина.

– Не думаю, что я оказал услугу, за которую стоит благодарить.

– Но ведь я этого хотела.

Джекс выглядел так, словно собрался сказать что-то еще о ее желаниях, но передумал и просто потянул ее за собой через лес.

Эванджелина не знала, сколько времени занял путь, но в конце концов они вышли из густого леса прямо в клубящийся туман. Связывающие их запястья цветы и лианы исчезли, растворились подобно миражу, который живет только солнечным днем.

Эванджелина все еще видела Джекса, чувствовала, как их запястья, теперь перевязанные простой веревкой, прижимаются друг к другу, но мир вокруг них постепенно погружался во тьму. Высоко в небе клубились серые и угольно-черные тучи, готовые вот-вот обрушиться на них дождем.

Первые капли застали Эванджелину врасплох. Затем хлынули неумолимые серебристо-серые струи, которые затмевали и звезды, и ночную мглу.

Эванджелина накинула на голову капюшон зеленого бархатного плаща, но дождь уже промочил ее волосы.

– Значит ли это, что мы вышли из Проклятого леса?

– Да.

– Но где же все шатры участников Охоты?

– Мы на другой стороне леса, – ответил Джекс, даже не замедляя шага.

Эванджелина снова потеряла счет времени, пока они брели под дождем. Когда они выбрались из леса, уже было темно, и становилось только темнее. Джекс больше не произнес ни слова, а Эванджелина изрядно проголодалась.

Она не помнила, когда в последний раз ела или пила. В Проклятом лесу такая мелочь не имела значения. Но теперь у нее урчало в животе, ноги подкашивались, а в каждом камне и желуде ей чудилась какая-то вкусность, от которой так и хотелось откусить кусочек.

Эванджелина уже начинала ощущать последствия целого дня без еды и воды. По крайней мере… ей казалось, что прошел целый день. Она даже не знала, сколько времени минуло с тех пор, как попала в лес.

Уверена Эванджелина была только в одном: снова наступила ночь, во рту пересохло, а ноги, казалось, вот-вот подкосятся. Джекс шел рядом с ней, но Эванджелина подозревала, что она его тормозит.

Плащ промок насквозь, пропуская холод, и Эванджелина продрогла до костей.

– Мы почти на месте, – сказал Джекс.

Капли дождя падали с кончиков его золотистых волос и стекали по щекам, вниз по шее и по камзолу. В отличие от Эванджелины, на нем не было ни капюшона, ни плаща – только дождь, который, как и все остальное, очень ему шел.

Джекс искоса посмотрел на нее.

– Не смотри на меня так.

– И как я должна смотреть?

– Ты вообще не должна смотреть на меня, – пробормотал он и резко отвел взгляд.

Эванджелина почувствовала нечто похожее на укол боли. Джекс привязал ее к себе, спас ей жизнь, а теперь просил на него не смотреть.

– Что нам делать дальше, Джекс?

– Укрыться от дождя, – ответил он.

Стоило ему произнести это, как вдалеке показался постоялый двор, словно сошедший из книжки с объемными картинками, на которых постоянно всплывает дождь. Но Эванджелину это не волновало – лишь бы внутри можно было согреться и поесть. Сапоги ее промокли насквозь, пропитавшийся дождем плащ неприятно лип к телу, и даже веревка, связывающая их с Джексом, была мокрой. Но когда они подобрались ближе, Эванджелина увидела, что трактир выглядит теплым и уютным, даже несмотря на проливной дождь.

Здание из красного кирпича сверкало, а клумбы перед ними пестрели пушистыми лисьими цветами, по лепесткам которых стекали крупные капли. Из трубы на покрытой мхом крыше тянулись серые клубы дыма, наполняя влажный воздух древесным ароматом, а вывеска перед трактиром раскачивалась на ветру.

Старый постоялый двор на краю леса:

для заблудших странников и искателей приключений.

Под вывеской находилась другая табличка, гласившая: «Свободно».

Приглядевшись, Эванджелина увидела еще одну маленькую дощечку со словами: «Одна кровать».