При любом раскладе я в выигрыше…

Я вышел к своим. Эйвинд и еще несколько парней сидели у общего очага, чинили снаряжение, точили топоры, тихо переговаривались. Я взял кружку с темным, горьковатым пивом, подошел к ним, чувствуя тяжесть на душе и необходимость высказаться.

— Эйвинд… Ребята… Все… — начал я, и они подняли на меня глаза, прекратив работу. — Вы были правы в тот день. Это могла быть ловушка. Я поддался порыву. Я мог нас всех подвести. Моя выходка могла обернуться большой войной на границе. Простите. Я ошибся.

Эйвинд выдержал паузу, потом хмыкнул, почесал щетинистую щеку.

— За что прощать, дружище? Ты добрую бабу спас! Охотника с чужих земель к себе на сторону переманил! Вон, гляньте, — он кивнул на край леса, где в сумерках мелькнула подвешенная на ветке туша оленя. — Он нам сегодня мясо свежее принес. — Среди викингов прошел одобрительный, негромкий гул. — Дурной поступок с точки зрения ярла? Может быть. Но правильный — с точки зрения человека. Наш Рюрик — не жадный шакал, как Ульф. Он — свой. С душой. И рискует за других.

— Но Сигурд… Ульф… Они правы в своем роде…

— Сигурд мыслит как ярл. Он по-своему прав. Он видит карту, армии, границы. Ты мыслишь как… не знаю. Как-то иначе. Но мы-то с тобой за эту землю воевали. И за общее дело. Так что в следующий раз просто бери нас с собой. Чтобы таких, как вчера, не просто прогнать, а найти, поймать и на колья посадить, для острастки. Чтобы неповадно было.

Я смотрел на их суровые лица, озаренные огнем, и чувствовал, как камень катится с души. Искренность и готовность признать ошибку не ослабили мой авторитет. Напротив. Они его укрепили, перевели на новый, более глубокий уровень доверия и уважения.

Глава 18

Золото и багрянец…

Когда лето истаяло в жарком мареве и окончательно сдалось на милость осени, именно эти два цвета стали править на моем хуторе. Боги прошлись по воздуху наждачкой и заточили его до голубой прозрачности. Теперь он цеплялся за мои легкие северным холодком.

По утрам иней серебрил пожухлую траву у ручья да края деревянного колодца, — словно щедрый купец рассыпал мелочь на мою сельскую паперть.

Листья на березах горели червонным золотом и медью, отливая на солнце кровавым сиянием.

Я стоял на пороге своей новой кузницы, прислонившись плечом к косяку из толстенного дубового бревна, и вдыхал этот новый, преображенный мир.

Я, наконец-таки, чуял запах дыма ольховых поленьев, сладковатый дух опавшей, преющей листвы, терпкий аромат созревших где-то в саду поздних яблок… И, конечно же, неразбавленный букет СВОБОДЫ. Той самой, что я не выпросил, не вымолил, а выковал здесь своими руками, смешав с потом, кровью и железной волей.

Все мои парни — те самые, чьи раны я выжигал каленым железом и заливал хмельными отварами после кровавой бани у стен Гранборга, — давно уже оправились. Но никто не рвался обратно под тяжелое крыло Бьёрна…

Отмазывались, отнекивались, говорили, что погостят до тинга, «а там видно будет». Я лишь кивал и не спорил. Их верные топоры и крепкие спины были единственной реальной валютой, что удерживала границы моих владений от посягательств Сигурда и его шелудивого, ядовитого отпрыска.

За эти месяцы я не просто встал на ноги. Я вдавил этот хутор в землю так, что он стал ее продолжением — крепким, нерушимым, живым.

Но вернемся к кузнице…

Прошлую постройку я снес до основания. Новая же оказалась просторной светлой и сложенной из отборных смолистых бревен. Высокий потолок ловил удушливый дым и выплевывал его в широкую трубу. Настоящие окна пропускали дневной свет. Мягкий и рассеянный. Слюда заигрывала с ним в бирюзовом танце. Благо месторождение этого славного минерала находилось неподалеку.

Я полностью переделал меха — теперь это была продуманная система из двух сшитых кожаных полостей с деревянными клапанами. Она приводилась в действие ножной педалью. Я сам, по памяти, выложил горн из найденной в ручье огнеупорной глины. Ее я смешал с толченым камнем. Теперь я мог не просто орать «дай жару!», а контролировать его. Чуть приоткрыл заслонку — ровный жар для ковки, открыл на полную — белое каление для плавки. Точность — наше всё!

Именно в этой кузнице я и родился заново.

Первым делом я сделал инструменты: топоры, что не тупились и не зазубривались после трех ударов по сырому дереву; пилы с правильной, переменной разводкой зубьев; прочные и острые лемеха для сохи.

Потом перешел к оружию. Для себя. Не на продажу. Это была моя визитная карточка. Мой opus magnum.

Понятное дело, я не стал акцентировать внимание на кольчуге — ее бы пришлось плести целый год, да и защищала она слабовато. Я решил сделать пластинчатый панцирь, вроде тех, что носили римские легионеры, но он был адаптирован под местные реалии. Стальные пластины, тщательно откованные, отшлифованные, подогнанные друг к другу на прочных кожаных ремнях, блестели как кусочки зеркала на солнце. Нагрудник с ребром жесткости, наплечники, защита бедер — все это я вплел в единый замысел…

Легче кольчуги, повышенная подвижность, а защита — в разы лучше!

Шлем я выковал с откидной наносной пластиной и кольчужной бармицей, прикрывающей шею и плечи.

Дошло дело и до меча.

У меня получился полуторный клинок с утяжеленной рукоятью, чтобы можно было рубить и в одну, и в две руки. Не тяжеленный, неуклюжий брус, а изящная, сбалансированная, страшная полоса стали.

Я потратил неделю, просто подбирая состав, методом проб и ошибок, тычась в темноту… Закаливал не в воде, от которой сталь становилась хрупкой, а в растительном масле и тюленьем жиру — чтобы была твердой, но упругой. Потом долго правил лезвие на точильном камне, доводя его до бритвенной, злой остроты. Он лежал у меня на коленях по вечерам, пока я, уставший, сидел у огня и смотрел на танцующие языки пламени. Имя ему я пока не придумал. Он был просто Оружием. Продолжением моей воли.

Но хутор — это не только кузница и доспехи. Это еще и жизнь. Настоящая, бурлящая… Обустроенная!

Я запустил водяную мельницу на своем ручье. Проект был чертовски сложен. Пришлось мастерить редуктор из мореного дуба и бронзовых штырей, чтобы передать вращательное усилие с горизонтального вала на вертикальный, к жерновам.

Но она заработала!

Мощный, ровный гул, а не скрип и стоны ручных жерновов. Теперь не нужно было часами молоть зерно в ступах, стирая ладони в кровь. Мои поля, засеянные по системе трехполья дали урожай, какого в этих суровых краях и не снилось. Рожь колосилась густо, а крупное полновесное зерно звенело от живительной силы.

Я перемолол его на своей мельнице в муку. Не в ту серую, грубую труху с отрубями и шелухой, что была у всех. А в настоящую, мелкого помола…

Запах свежеиспеченного, пористого и румяного хлеба из моей новой печи сводил всех с ума в округе.

Не оставил я без внимания и свой скотный двор… Добавил к нему несколько выносливых коров и десяток овец с густой шерстью — породистых, сильных, не местных заморышей. Я выменял их на пару своих топоров и три кинжала у заезжих ботландских купцов.

Ко мне потянулись местные. Сначала робко, с опаской, косились на моих суровых друзей у ворот. Потом — все смелее, с надеждой.

— Рюрик, а нельзя ли нам зерно смолоть? Мы заплатим! Монетой или работой!

Я не отказывал. Брал недорого. Часто — просто за помощь в заготовке дров или в строительстве. Мой хутор быстро стал центром округи. Сюда несли зерно, здесь чинили инструмент, здесь спрашивали совета, как лучше сохранить урожай или вылечить хромую лошадь. Я невольно стал тем, кем должен был стать — просветителем. Избавителем от проблем. Точкой опоры.

Конечно, не все шло гладко…

Сигурд и Ульф не дремали. Их злоба клокотала подземным огнем — невидимым, но готовым прорваться наружу в любой момент. То ночью забор сломают, то корову испортят, подпустив ей какую-то дрянь в корм. Пару раз пытались поджечь амбар с зерном. Но мои парни — Эйвинд, суровый и надежный Хальвдан, молчаливый и сильный Гуннар и юркий, как ласка, Ивар — несли сторожевую службу, как на передовой.

Мы выставили скрытые посты, натянули веревки с глиняными колокольчиками по периметру. Всех «ночных гостей» мы либо тихо прогоняли, либо, если те лезли с оружием, отправляли к праотцам. Без лишнего шума. Трупы бесследно исчезали в топких болотах за хутором. Война была тихой, грязной, но я давал сдачи.

Также меня вызывали на хольмганг. Целых три раза. По самым надуманным и унизительным поводам: «не так посмотрел на мою жену», «спина твоя мне не понравилась», «дышишь слишком громко».

Я выходил.

Вся моя новая техника — причудливая, смертоносная смесь исторического фехтования, армейского рукопашного боя и дикой, животной ярости выживания — творила чудеса против грубой силы местных бойцов. Я никого не хотел убивать. Но и не церемонился. Двоих я ранил — одному сломал руку, другому рассек бедро — и забрал их оружие и доспехи как трофей по праву победителя. Но одного всё же пришлось зарубить…

Это был очередной подставной ублюдок от Сигурда. Он кинулся на меня с диким воплем. Но его участь была предрешена.

Чуть позже его отец, седой и побитый жизнью бонд, попросил у меня обратно затрофееный топор — это была их семейная реликвия. Мне было жаль старика, и я отдал оружие без каких-либо сомнений. Родители не должны жить дольше своих детей…

— Больше своих сыновей на убой не посылай. — сказал я ему тогда без эмоций. — В следующий раз топор не верну.

Он ушел, не поднимая глаз. И больше его сыновья ко мне не приходили.

Слухи обо мне гадюками ползли по Гранборгу и окрестностям. Что я колдую с железом. Что продал душу темным альвам за урожай. Что моя мельница крутится силой проклятых душ. Ульф усердно сеял эту плесень, шепчась по кабакам и на посиделках со своей дружиной.

Но была и другая молва. Тихая, но упрямая. О том, что я справедлив. Что я делюсь хлебом. Что я вылечил сына бонда Йормунда от лихорадки, от которой отходили все местные знахари. Что отдал последний мешок зерна голодающей семье, у которой Сигурд вытребовал последнее в счет вейцлы. Гранборг и вся округа раскололись надвое. Одни — за Сигурда, старую, проверенную, пусть и тяжелую мощь. Другие — за меня, новую, странную, пугающую, но дающую реальную надежду силу.

Пару раз меня навещал Асгейр. Он передавал весточки от Астрид. Короткие… На бересте… С неровными, торопливыми буквами: «жду»; «верю в тебя»; «скучаю по твоим песням». Я хранил их в кожаной ладанке на груди, рядом с обсидиановым камнем.

Отвечал тем же.

Через рыжего хитрого старика до меня также доходили скупые вести от Бьёрна.

Конунг был, вроде бы, доволен моими успехами — больше зерна, больше железа, крепкий тыл. Но в его посланиях сквозила злость на мой самовольный поход к землям Ульрика Старого.

Я, через Асгейра, осторожно нащупывал почву: а что, если я смогу заключить с Ульриком союз? Не войной, а миром? Добрым словом и выгодой? Бьёрн в ответ молчал. Как могильный камень. Может, он сам метил на его земли? Считал их своей законной добычей? Я не знал. Эта неизвестность, эта каменная стена молчания со стороны моего конунга тяготила меня больше, чем открытая злоба Сигурда.

А большой тинг тем временем приближался. И мне нужно было к нему хорошенько подготовиться. Игра шла на повышение. И ставкой в ней была вся моя новая жизнь.

Вечер выдался тихим и холодным. Воздух звенел от свежести. Мы сидели у меня в горнице — я, Эйвинд, Хальвдан, Гуннар и Ивар. Дом я отстроил капитально — не лачугу, а настоящую, на совесть срубленную избу с большой печью-каменкой, с грамотно сложенным дымоходом (моя особая гордость!), с крепкими, окованными железом дверьми. На столе стоял глиняный кувшин с яблочным сидром собственного приготовления. Рядом с ним в деревянной плошке дымились румяные лепешки из моей муки.

— Тинг — дело нешуточное, Рюрик. — хмуро произнес Эйвинд. Он щедро плеснул себе сидра в кубок и сделал глоток. — Это вам не на мельнице зерно молоть. Сигурд и Ульф выступят единым фронтом. Будут давить. Авторитетом, традицией, ложью. Что ты им противопоставишь?

— Правду, — пожал я плечами, отламывая кусок лепешки. — То, что я сделал здесь… Видят все.

Хальвдан фыркнул. Его лицо, изуродованное старым шрамом от уха до подбородка, исказилось в подобии усмешки.

— Правду на тинге покупают серебром и железом. Или силой родичей. У Сигурда и того, и другого — воз и маленькая тележка. А у тебя — доброе имя да дюжина крепких воинов. Немало, но… маловато будет. Против ярла-то…

— Не совсем так, — встрял Ивар, вертя в руках деревянную чашку. Его цепкие, быстрые глаза блестели в свете огня. — У Сигурда власть держится на страхе. А у нашего Рюрика… уважение. Многие бонды, даже те, кто его побаивается, ему должны. Кому с молотьбой подсобил, кому инструментом помог, кому — советом. Надо это использовать. Превратить долги в поддержку.

Гуннар, будучи вечно мрачным великаном, просто кивнул. Он нарезал вяленое мясо тонкими ломтиками с каким-то садистским упоением.

— Нужно устроить большой пир. Прямо здесь. Пригласить всех, кто колеблется. Кто смотрит и на Сигурда, и на тебя. Угостить их так, как не умеет никто в этой округе! Напоить так, чтобы они забыли, как зовут их отцов. Сделать их своими друзьями! Чтобы им стало стыдно голосовать против тебя.

— И отправить гонцов, — добавил Эйвинд, хлопнув ладонью по столу. — Быстрых, как ветер. На Буян. К Асгейру. К Торгриму-кузнецу. К самой Астрид, пусть она пробьется к дядьке. К другим дружинникам, что были с нами в походе и относятся к тебе хорошо. Пусть знают, что тут творится. Пусть Бьёрн знает, как его наместник хозяйничает. Нужны люди, которые встанут там, на тинге, и скажут за тебя слово, если возникнет нужда. Иначе Сигурд просто задавит тебя одним своим видом и голосом. Авторитет старого ярла — страшная сила.

Я слушал их, и кусок хлеба застревал у меня в горле. Они говорили о вещах, к которым я еще не успел привыкнуть. Я думал об урожае, о качестве стали, о КПД мельницы. Они думали о людях. О связях. О политике. Это была другая война…