В зале многие одобрительно ахнули. Храни выпрямился, пытаясь собрать остатки своего достоинства, его набухшая физиономия побагровела.

— До первой крови? — хрипло выдохнул он.

— Нет, — моё слово упало в полную тишину, как отточенный топор на плаху. — До последнего вздоха. Принеси свой лучший щит. На нем тебя и похороню.

Пир замер в ступоре. Все смотрели на нас. Потом все взгляды, как одно, переметнулись на высокие кресла ярла и его супруги.

Бьёрн медленно поднялся. Он посмотрел на меня. Потом на Храни. Медленно, с невероятной, зловещей силой, он вынул из-за пояса свой боевой нож — тот самый, что точил у костра в лесу, — и с размаху вонзил его в дубовую столешницу перед собой. Лезвие вошло в дерево чуть ли не по самую рукоять.

— Да будет так, — громыхнул он. — Завтра свершится суд богов.

Он развернулся и вышел из зала, не оглянувшись. За ним молча, как тени, потянулись его ближайшие дружинники и Ингвильд.

Пир был благополучно испорчен.

Глава 11

Ветер на косе казался ледяным дыханьем самого фьорда. Он свистел в ушах, срывал с губ проклятия и обрывки молитв, швырял в лицо колючую водяную пыль.

Узкая, изогнутая полоска мокрого песка, вонзенная в свинцовую, неподвижную гладь воды, зловеще блестела под низким, тяжелым небом.

С двух сторон нависали черные валуны-исполины, усеянные темными силуэтами людей.

Этакий естественный амфитеатр для кровавого спектакля! Сцена, которую вот-вот смоет прилив. Все это знали.

Через несколько часов вода сомкнется над этим местом, начисто смоет алую краску, унесет с собой обломки щитов и, возможно, чье-то бездыханное тело. Жутковатый, но честный символизм. Суд богов не терпел лишних свидетелей и следов.

Я стоял на своем конце косы, вжимая босые, закоченевшие ноги в вязкий, холодный песок. Стеганая куртка, пропитанная влажным воздухом, казалась тонкой, как папиросная бумага, и не давала никакого тепла.

В левой руке я держал щит. Эйвинд щедро одолжил мне его на время поединка. Он был старым, но крепким. Грубый железным умбон неуверенно сверкал в лучах бледного солнца.

В другой руке хищно поблескивал классический боевой топор. Его лезвие сейчас казалось мне единственной реальной и твердой вещью на свете. На поясе покоился тяжелый сакс Торгрима. Он тоже добавлял мне уверенности. Вот и вся моя экипировка…

Эйвинд похлопал меня по спине, проверяя застежки на портупее, поправляя пряжку. Его лицо было серьезным, сосредоточенным.

— Храни силен, — прошептал он, не глядя на меня, впиваясь взглядом в противоположный конец косы, где бушевала «черная туча ярости». — Силен, но глуп. Как бык на льду. Первый удар будет яростным и безумным. Уворачивайся, держи дистанцию. Пусть потратит весь свой пыл на воздух. Он выдохнется, и тогда… тогда его будет легче свалить.

Я кивнул, сглотнув комок в горле. Я и так все это понимал.

На другом конце косы на меня мрачно поглядывали сторонники моего противника. Храни скинул рубаху, и его могучее тело, испещренное синими, зеленоватыми татуировками, дымилось на холодном утреннем воздухе. Мускулы играли под кожей, как живые змеи.

Викинг совершал странные, подрагивающие движения, будто по нему бежали невидимые муравьи, будто изнутри его разрывало нечто, рвущееся наружу. Его взгляд был остекленевшим, устремленным куда-то внутрь себя, в глубины безумия.

А рядом с ним тенью маячил мой старый недоброжелатель — сейдмад Ставр.

На нем висело темное бесформенное одеяние. Веки мужчины были украшены хной, а взгляд не сулил этому миру ничего доброго… Мрачный тип.

Он поднес к губам Храни небольшую деревянную чашу, из которой валил густой пар. Храни залпом выпил содержимое, смачно хлюпнул, закинул голову и издал протяжный, нечеловеческий, звериный рык, от которого кровь стыла в жилах.

Среди толпы на скалах я поймал несколько живых и сочувствующих взглядов.

Астрид выглядывала из-за спин хмурых мужчин.

Бледность ее лица не уступала белизне свежего снега на вершинах фьорда. Глаза казались огромными, синими озерами, на дне которых затонул страх. Она сжимала руку жены Асгейра — той самой женщины, которую я когда-то спас от верной смерти. Впереди них стоял сам Асгейр. Он опирался на копье и подбадривающе мне улыбался.

На самом высоком камне восседал Бьёрн. Он водил по площадке пронзительным взглядом, взвешивая два актива на своих весах. Меня и Храни.

Годи вышел на песок. Его старческий, простуженный голос, хриплый и надтреснутый, неожиданно громко разнесся по всему фьорду:

— Пусть всевидящий Один узрит! Пусть асы и валькирии будут свидетелями! Хольмганг начинается! Победит тот, кто останется стоять на ногах! Сдачи не будет! Никакой пощады!

После его слов наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то далеко кричат чайки и как с шипением накатывает на песок очередная волна.

Именно в этот миг Храни и рванулся с места, будто спущенный с цепи зверь. Его рев, полный хриплой, немыслимой ярости, заглушил на мгновение даже вой ветра. Он несся по мокрому песку, почти не теряя скорости и равновесия, его глаза почернели от расширившихся зрачков.

«Белена и мухомор», — подумалось мне.

Древний, смертельный коктейль шаманов-берсерков. Он выжег в нем все человеческое — боль, страх, инстинкт самосохранения, рассудок. Оставил только слепую, всепоглощающую, первобытную ярость.

Я отскочил в самый последний момент, чувствуя, как ветер от его страшного топора рассекает воздух у моего лица. Песок брызнул из-под его мощных ног. Второй удар последовал мгновенно, без паузы, без перевода дыхания. Я инстинктивно подставил щит. Раздался глухой, деревянный удар, от которого затрещала старая древесина, а по моей руке до самого плеча пробежала волна онемения. Меня отбросило на шаг назад.

Тактика, которую я в свое время отрабатывал до седьмого пота, была моим единственным шансом. Я должен был крутиться юлой. Уворачиваться. Отводить удары. Должен был использовать слепую ярость Храни, его инерцию и эту проклятую скользкую почву под ногами против него самого.

Я не мог тягаться с этой грубой, звериной мощью. Мои контратакующие выпады он просто не замечал, будто я царапал скалу. Его топор молотил по моему щиту, методично, неистово, превращая его в щепу. Древесина трещала и крошилась, металлическая оковка гнулась и визжала.

Храни выкрикивал оды верховному богу пантеона и, казалось, совершал какой-то немыслимый ритуальный танец жестокости.

Когда наши топоры на мгновение сходились, скрежет стали резал слух. Мир сузился до этого клочка мокрого песка, до залитого безумием лица противника, до свиста его топора и собственного прерывистого, хриплого дыхания.

Я чувствовал каждую мышцу. Каждый нерв был натянут до предела. Воздух бил по легким густым кисельным кулаком. Мне было тяжело дышать.

В какой-то момент Храни поймал меня на ошибке: я на доли секунды замешкался. Его топорище чиркнуло по моему плечу, рассекло кожу и мышцу. Теплая, липкая волна крови тут же залила руку и окрасила ткань стеганки. Но я почувствовал только леденящий жар адреналина, гнавший меня дальше, заставлявший двигаться.

В ответ я сумел нанести ему резаную рану на бедре. Но он даже не вздрогнул, а лишь дико, нечеловечески рассмеялся и продолжил свою бешеную атаку, теперь уже припадая на раненую ногу. Безумие было его лучшей броней.

И тогда, в своем ослепляющем гневе, он совершил роковой просчёт. Яростный удар сверху, вложенный в него всей его мощью и яростью, вгрызся в мой щит и застрял там. Древко с громким хрустом треснуло, но широкое лезвие прочно засело в древесине. Это был мой шанс. Единственный. И, возможно, последний.

Рефлексы сработали безукоризненно. Я рванул щит на себя, потянув Храни за собой и нарушая его равновесие. Одновременно с этим я изо всех сил ударил ногой по древку его топора. Дерево с громким, сухим хрустом переломилось пополам. Он на мгновение замер, потеряв точку опоры, и этого мгновения хватило. Я сделал резкий шаг вперед, под его распахнутую, беззащитную руку, и нанес один-единственный удар саксом.

Короткий, точный, выверенный, как удар скальпеля.

Острие вошло глубоко в подмышечную впадину, туда, где под тонкой кожей билась жизнь — крупные сосуды и нервы.

Храни на миг замер, и безумие в его глазах сменилось искренним недоумением, будто он не мог понять, что сейчас произошло. Потом пришел шок и осознание. Он посмотрел на меня, и я увидел в его взгляде немой вопрос. А потом — пустоту. Абсолютную, бездонную пустоту. Его колени медленно подкосились, и он тяжело, с глухим стуком, рухнул на песок.

Вспыхнула агония. С последними, предсмертными силами Храни изловчился, рванулся и схватил меня за шею, сжимая мое горло своей железной, нечеловеческой хваткой. Его пальцы впивались в меня, как клещи. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Я, обезумев от страха, паники и нехватки воздуха, бил его, бил ножом в бок, в грудь, в то же место, снова и снова, пока его хватка не ослабла, а пальцы не разжались сами собой.

Я отполз от него, тяжело и судорожно дыша, весь в крови, в песке… в ужасе. Руки тряслись мелкой дрожью. Передо мной, на потемневшем берегу, лежал человек, которого я только что убил. Сознательно и хладнокровно.

Я смотрел на свои окровавленные, чужие руки, не в силах отвести взгляд. Тишину вокруг нарушал только настойчивый, равнодушный шум прибоя — волны накатывали все ближе и ближе, уже подбираясь к моим ногам. Суд богов был завершен. Они решили, что правда была за мной…

Тяжелые, мерные шаги по мокрому песку заставили меня поднять голову. Надо мной, заслонив серое небо, возник Бьёрн. Его тень накрыла и меня, и бездыханное тело Храни.

— Встань, — его голос прозвучал, громом резанув звенящую тишину. — Победитель не должен валяться в грязи, как побежденный пёс! Встань и прими свой трофей.

Я с трудом, на ватных ногах, поднялся. Ноги подкашивались, в глазах плясали черные точки.

Бьёрн повернулся к собравшимся на скалах, к этим сотням замерших, затаивших дыхание теней.

— Суд богов свершился! — прокричал он, и его голос, усиленный эхом, покатился по воде. — Рюрик победил! Победил по праву сильного и хитроумного! Его честь очищена кровью! Очищена навеки!

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание каждого зрителя, впечататься в память. Потом его голос сменился — с ритуального, громоподобного, на сухой, деловой, бюрократический, каким говорят о налогах и об урожае.

— По праву победы, по древнему закону, все имущество, скот и оружие Храни отныне принадлежат Рюрику! Пусть все знают и запомнят! От мала до велика!

Он начал загибать пальцы, перечисляя, как клерк на описи, без тени эмоций:

— Боевой добротный топор. Копье с длинным, граненым наконечником. Запасной щит, помимо сего разбитого в щепки. Кожаный шлем с наносником и нащечниками. Два кожаных наруча с нашитыми стальными пластинами. Дубовый сундучок с личными пожитками. Одежда, инструмент для ухода за оружием, точильный брусок. Одна серебряная гривна. Восточные дирхемы, штук пять, не стертые. Связка меховых шкурок — соболь, куница, хорошей выделки. Две дойных козы и один молодой бычок. А также место на драккаре в грядущем походе и право на полную долю в будущей добыче, наравне с вольными!

Он закончил и уставился на меня. В его глазах читалась усмешка и холодная констатация факта, мол: «Ты стал на порядок дороже, парень. Не подведи вложенных ожиданий».

Ко мне начали подходить другие воины. Кто-то — нехотя, с оглядкой на ярла, кто-то — с радостью. Даже хмурый Гуннар, всегда смотревший на меня с откровенным подозрением, тяжело, по-медвежьи, хлопнул меня по здоровому плечу.

— Чисто ты его уложил, скальд, — проворчал он, не глядя мне в глаза. — Не каждый так сможет. Берсерка, да еще и заряженного зельем Ставра… это тебе не щенка придушить. Молодец. Больше мы тебя не потревожим.

В его сиплом голосе, в этой скупой фразе, было нечто вроде уважения. Сурового, выстраданного, неохотного, но уважения. Я лишь кивнул, не находя слов. Они просто застряли где-то в горле, перекрытые тугим комком пережитого.

Потом я поймал взгляд Астрид. Девушка не смела подойти ко мне через все это пространство, усеянное людьми, но ее лицо… Оно сияло. Сияло облегчением, гордостью, страхом и безумной радостью.

Я устало, но очень искренне улыбнулся ей. И эту мою улыбку заметил Бьёрн. В уголках его глаз, в легчайшем движении скул, собрались грозные тени.

Спустя полчаса Эйвинд помог мне собрать мои новые, внезапно свалившиеся на меня богатства. Мы перенесли дубовый сундук, тяжелое оружие и сверток с драгоценными мехами в мою обитель.

Мне уже давно выделили настоящий угол под самой крышей, отгороженный от основного зала грубым, но плотным холщовым пологом. Не роскошь, не богатство — но личное пространство. Твердая земля под ногами. Знак возросшего статуса. Там же я спокойно осмотрел и обработал свою рану. Как оказалось, все было терпимо. Обошлось без проблем.

Вечером того же дня, когда первые звезды только начали проступать в прояснившемся небе, Бьёрн созвал совет. В его горнице, в свете смоляных факелов, собрались доверенные люди: старые, проверенные берсерки, бонды, Эйвинд и несколько других авторитетных бойцов. Понятное дело, они захватили с собой и меня.

На большом дубовом столе была расстелена грубая карта. Горы, фьорды, леса — все было изображено условно, но узнаваемо. Бьёрн ткнул в нее пальцем с обкусанным, грубым ногтем.

— Смотрите и вникайте. Это наша земля, наша кровь. — Он обвел пальцем большой, удлиненный участок суши, и у меня в голове наконец щелкнуло. Очертания… Да это же… Это прототип Готланда? Или Сааремаа? Но названия, которые он произносил — Хьорт, Ульвхейм, — ничего мне не говорили, они были чужими и гортанными.

— Вы знаете, что он уже давно разделен на три удела. Наша часть — здесь, на западе. — Он ткнул в участок у самого фьорда. — Здесь, на севере, за Сумрачным лесом, сидит Эйрик-Собака и предатель! Он переметнулся к Харальду и ждет своего часа. А здесь, на востоке, за горной грядой, — Ульрик Старый. Ему плевать на всех, сидит в своем хуторе, как сыч на сухом дереве, коптит рыбу и считает ворон.