Эта мысль была неприятной и колючей. Я стал частью этой истории. И моя судьба теперь была намертво привязана к судьбе этого человека и его дела…

На рассвете мы выдвинулись в путь. Отряд был небольшим, но отборным. Десять человек. Эйвинд. Бьёрн. Пара его ближайших помощников — угрюмые, молчаливые братья с одинаковыми лицами, испещрёнными татуировками. Несколько старых, бывалых берсерков, от которых несло медвежьей шкурой и немытой злобой. И я.

Дорога к лесу заняла полдня. Сначала — по знакомым, нахоженным тропам, мимо пастбищ и дальних хуторов. Потом — по заросшим, едва заметным тропинкам, вверх, в предгорья. Воздух становился холоднее и чище.

Затем мы просто уперлись в край огромной чащи. Сумрачный лес вставал стеной посреди горных склонов. Это был сплошной массив древних, неправдоподобно высоких и толстых елей и сосен, чьи стволы были черны от времени, влаги и плесени. Кроны сплелись в сплошной, непроглядный полог, почти не пропускающий света. Вход в него между двумя гигантскими, поваленными елями казался входом в гигантскую, тёмную пасть. Тихую и Беззвучную.

Мы вошли под сень. И словно шагнули в другое измерение. Звуки внешнего мира — трель бегущих ручьев, шум ветра в горах — отсеклись разом, словно раскаленным ножом. Стало тихо и глухо.

Воздух забурлил густой, влажной и тяжёлой смесью эвкалипта, хвои и прелых листьев. Также угадывались нотки грибов и земляники. Его было тяжело вдыхать, как сироп. Лес пах жизнью и смертью, словно осень и лето перемешались под его могучей кроной.

Даже самые бравые, самые отчаянные притихли. Смешки и похвальбы стихли. Все говорили шёпотом, будто боялись разбудить что-то огромное и древнее, спавшее в чаще.

Бьёрн, не оборачиваясь, просто поднял руку и сделал несколько чётких, привычных для его людей жестов. Половина отряда — он, я, Эйвинд и двое берсерков — двинулись вглубь, в непролазную, смыкающуюся за спиной чащу. Остальные остались на входе, у каменной гряды. На страже. На всякий случай. На случай, если нам придётся отступать. Или если из леса выйдет не то, что должно.

Я шёл, вглядываясь в зелёный сумрак, и напрягал все чувства. Мои знания и моя логика кричали о паранойе, о групповой истерии, о самовнушении. Но мои чувства, моё животное начало… Оно сходило с ума.

Птицы пели как-то невпопад, нарушая все природные ритмы, их трели звучали фальшиво и пугающе. Звериные следы на влажной земле под ногами выглядели странно, искажённо, будто их оставило неведомое, неправильно устроенное существо.

Я вспомнил о подарке вёльвы. Достал его из-за пазухи. Это был простой и гладкий камень с аккуратной дырочкой посередине. Глупая безделушка. Я поднял его. И посмотрел на ближайшее дерево через его отверстие.

И мир на миг изменился. Показалось, что дерево не просто стоит. Оно дышит. Медленно, почти незаметно. И тени между деревьями… не просто лежат. Они шевелятся. Живут своей собственной, не зависящей от солнца жизнью. Я резко отнял камень, протёр глаза. Иллюзия пропала. Всё было на своих местах. Старые деревья. Глубокие тени. Тишина.

Но чувство тревоги, щемящее, холодное, никуда не делось. Оно поселилось глубоко внутри, под ложечкой. Мой научный скептицизм дал не просто трещину. Он дал глубокую, основательную пробоину. Здесь, в этом лесу, правила другая физика. Другие, древние и безжалостные законы. И мы, со своими копьями и луками, были здесь непрошеными гостями.

Мы шли, казалось, вечность. Время в лесу текло по-другому, обманчиво. Солнечные лучи, редкими, рваными пятнами пробивавшиеся сквозь густой полог, почти не грели.

Наконец, мы вышли на поляну. Небольшую, круглую, неестественно ровную, будто её кто-то вытаптывал много лет подряд. Посередине поляны лежал огромный, замшелый валун, испещрённый стёршимися от времени рунами. Он напоминал древний жертвенник. Воздух здесь был совсем мёртвым, застоявшимся.

И в этот самый момент, нарушая звенящую тишину, раздался оглушительный треск. Громкий, сухой, будто сломали огромную кость. Звук шёл справа, из самой густой части леса.

Все разом вздрогнули, схватились за оружие и повернулись на шум.

На противоположной стороне поляны, из-за стволов древних елей, вышел Белый олень. Огромный! Я бы даже сказал «исполинский»!

Его шкура мерцала и излучала собственный, фосфоресцирующий, призрачный свет, будто его окутали лунным сиянием, хотя до ночи еще было далеко. Он казался видением, вырезанным из света и тени.

А рога… Боги, его рога! Они походили на сплетение голых, мёртвых, побелевших ветвей — неестественно сложные, тяжёлые, словно гигантская корона. А вместо глаз у «короля» зияли абсолютно чёрные, отполированные до зеркального блеска обсидианы. Бездонные и пустые, не отражающие ничего, кроме сумрака.

Зверь не испугался нас и не бросился бежать, как любое нормальное животное. Он просто стоял на краю поляны и смотрел. Его безжизненный, каменный взгляд скользнул по всему отряду, заставив каждого невольно отшатнуться, и в итоге остановился на мне. Словно знал, что я приду. Словно всё это было ради меня.

Сердце заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Творилась какая-то отборная чертовщина! Передо мной стояло послание из мира, в правила которого я не был посвящён. Древнее, как сам этот лес, и столь же безжалостное.

Побледневший Бьёрн медленно и с предельной концентрацией поднял своё тяжёлое, предназначенное для крупного зверя копьё. Эйвинд, затаив дыхание, так же медленно натянул тетиву своего лука. Я ватными руками поднял свой неуклюжий самострел и вставил в него короткий, толстый болт.

Белый олень вдруг издал странный звук, будто где-то глубоко под землёй сломался лёд толщиной в милю. Звук, от которого кровь застыла в жилах.

Затем он развернулся с той же неестественной, призрачной грацией и метнулся обратно в чащу. Его белая, светящаяся фигура мелькнула между деревьями и начала таять в зелёном мраке.

— ВПЕРЁД! ЗА НИМ! — проревел Бьёрн, и его хриплый, срывающийся крик разорвал злое, давящее наваждение.

Охота началась. И мы, как одержимые, ринулись в погоню за мистическим видением, в самую глубь Сумрачного леса, навстречу неизвестности…

Глава 10

Воздух трепетал, как натянутая ветром холстина. Помимо обычных «лесных» запахов в нем таился смутно знакомый и тревожный аромат… Но какой, я пока не мог разобрать…Вокруг стояла гнетущая, неестественная тишина.

После тщетной погони за дичью (в прямом и переносном смысле) мы остановились на привал. Отряд замер в очередных приготовлениях.

Я слышал глухие и методичные шорохи — некоторые дружинники втирали в щиты смолу хвойных деревьев и животный жир, чтобы древесина не размокла от этой вечной сырости и не предала в самый нужный миг. Не у всех воинов щиты были обтянуты кожей, вот и изгалялись, как могли.

Рядом шипело: тетивы луков натирали кусками воска, смешанного с бараньим салом. Палец должен был чувствовать гладкость, а не шершавость влажного волокна. Также проверяли посадку наконечников на древках: не шатается ли, не сдвинется ли при ударе? Каждый звук был обрывистым, приглушённым. Будто мы уже боялись потревожить то, что ждало нас впереди.

Я проверял свой арбалет. Самодельная, уродливая конструкция из подручного железа и упругого ясеня выглядела забавно, но никак не угрожающе. Тетива, сплетённая из бычьих жил, была натянута до предела. Эйвинд, наблюдавший за мной, криво усмехнулся:

— Собрался белку сшибить, скальд? Или медведя насмерть напугать?

— Собираюсь остаться в живых, — буркнул я, не отрываясь от работы. — В отличие от тех, кто надеется только на мышцы да на крик.

Он хмыкнул, но не стал спорить. Наша странная связь, возникшая на тренировках, крепла. Он презирал мою «хитрость», но уважал её результаты.

К нам подошёл самый молодой воин в отряде. Его звали Ульфом. Он был сыном охотника. Паренёк лет шестнадцати, с глазами, привыкшими подмечать всё неочевидное. Его взгляд скользил по земле, читая невидимый мне текст.

— Скальд, — обратился он ко мне, указывая на едва заметную вмятину в мшистом ковре. — Посмотри.

Я наклонился и увидел отпечаток копыта. Глубокий, раздвоенный.

— Старый вожак, — Ульф водил пальцем в воздухе, не касаясь священной метки. — Широкий, грузный. Видишь, как копыто заворачивает внутрь? Хромает на левую переднюю. Причем, давно. Кость неправильно срослась. И шёл не спеша, не пугался. Щипал мох. Мы его не спугнули. Он просто шёл своей дорогой, будто вёл нас куда-то.

Для него это была летопись. Для меня — набор загадочных символов. Я кивнул, делая вид, что всё понимаю. Бьёрн, молча наблюдавший за нами, коротко бросил:

— Держимся «Пасти Тора». От неё направимся ко «Сну Утгарда».

Я посмотрел туда, куда он указывал. Вдали виднелась гигантская сосна, расколотая надвое ударом молнии. Её чёрный шрам зиял, как настоящая пасть. Ещё дальше высилась гряда темных скал, напоминавшая очертаниями спящего великана.

— У него есть имя? — спросил я.

— У всего здесь есть имена, — отозвался Эйвинд. — Иначе как говорить с землёй? Как просить духов о помощи?

Карт не было. Карта была вписана в саги, в сказы, в плоть этих людей. Они были её живыми носителями. Я, с моими чертежами и схемами, чувствовал себя слепцом, впервые вышедшим на свет.

Бьёрн повернулся к густому скоплению деревьев, куда уходили следы оленя. Его широкая спина в намокшем от сырости плаще, сейчас казалась частью этого пейзажа.

— Перевели дух? Теперь вперед!

Он шагнул под сень ветвей. Лес поглотил его беззвучно. Мы двинулись следом.

Воздух густел с каждым шагом, становясь тягучим, как кисель. Пахло хвоей, влажной гнилью, превшей листвой и чем-то ещё… сладковатым и приторным, от чего слегка кружилась голова и тошнило. Мерещилось всякое.

Мы шли несколько часов. Время здесь текло иначе, растягивалось, пульсировало в такт набухшим от влаги вискам. Шли по памяти Бьёрна и по едва уловимым знакам, на которые указывал Ульф.

К вечеру Бьёрн поднял руку. Останавливаться здесь, в этой сырой, давящей чащобе, не хотелось, но и ночь в Сумрачном лесу без костра считалась за верную гибель. Не от когтей, так от собственного страха. Многие были раздражены. Уже вспыхивали конфликты и ссоры, но ярл пока удерживал дисциплину. Вопрос только: «надолго ли этого хватит»?

Костер разводили особенным способом — «нодьёй». Срубили два длинных, нетолстых бревна, уложили их параллельно друг другу, а между ними разожгли огонь. Получился длинный, ровный, экономичный жар. У него можно было лечь, вытянувшись во весь рост, и не переворачиваться всю ночь, чтобы не замерзнуть с другой стороны.

Выставили дозор. Бьёрн не стал назначать очереди. Он просто обвёл взглядом своих людей — лица, подёрнутые испариной от напряжения.

— Кто глаза сомкнуть боится — вперёд. Первая стража. Сон здесь вам всё равно не будет в радость.

Вызвались двое — те, у кого зрачки были шире всего, а пальцы непроизвольно сжимались на рукоятях оружия. Лучше бодрствовать, чем видеть кошмары, рождённые этим местом.

Я сидел у конца «нодьи», протянув к огню онемевшие, скованные холодной сыростью пальцы. Бьёрн пристроился рядом, с негромким, ритмичным скрипом водя по лезвию своего ножа точильным бруском. Этот звук был единственным якорем в одуряющем гуле тишины.

— Это чистой воды море! — вдруг сказал Бьёрн, не глядя на меня, в такт движению бруска. — Только из дерева и тени. Глупый капитан бросает вызов шторму. Умный — ищет бухту. Глупый воин бросает вызов лесу. Умный ищет тропу. Ты можешь не знать его дна, но ты можешь знать его течения и мели. И дух этой чащи испытывает нас…

Я посмотрел на язычки пламени, лизавшие почерневшую древесину. Они показались мне неестественно яркими в этом поглощающем свет месте. Все казалось не таким… Я будто угодил в картину художника-сюрреалиста.

— А если дух этого места… не злой и не добрый? — спросил я, с трудом подбирая слова, отсутствующие в их языке. — Если он просто… другой? Как болезнь? Она не хочет тебя убить. Она просто хочет жить. А ты ей мешаешь. Ты — случайность, погрешность. И она тебя устраняет. Без злобы. Без ненависти. Просто потому, что может.

Бьёрн на мгновение замер, точильный камень застыл в его мощной лапе. Он посмотрел на меня поверх огня. Его глаза отражали пламя, словно сами был выплавлены из раскалённого металла.

Эйвинд, сидевший напротив, фыркнул.

— Странно ты мыслишь, скальд. У всех духов есть мотивы. Они либо добрые, либо злые! Хотя вынужден согласиться с тобой: не всё, что нас убивает, ненавидит нас. Иногда оно просто… проходит мимо. А мы попадаемся под ноги.

— Именно, — кивнул я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Оно может быть к нам… абсолютно равнодушно. И от этого ещё страшнее. С чем сражаться? Со злом — можно. С равнодушием вселенной — нет.

Бьёрн снова принялся точить нож, но теперь его движения были медленными, вдумчивыми.

— А с равнодушием и не сражаются, — пробормотал он, и его голос вдруг показался усталым. — Его используют. Или обходят стороной. Спите. Завтра в новый путь. Будем внимательно смотреть под ноги.

Ночь я провёл в странном, полусознательном состоянии. Дремал, но мозг отказывался отключаться, всё время находясь на взводе. Я невольно прослушивал каждый шорох, каждый треск угасающего костра. Они отзывались внутри вихрем тревоги, заставляя сердце колотиться чаще.

Под утро я почувствовал лёгкое, едва заметное дрожание в правой руке. Сперва списал на усталость, на пронизывающий холод. Но потом, когда мы снова тронулись в путь, заметил то же самое у Гуннара, одного из старых дружинников. Викинг шёл, чуть пошатываясь, и когда он обернулся, чтобы поправить щит за спиной, я увидел его глаза. Зрачки были неестественно широки, даже в этом полумраке, словно он вглядывался в кромешную тьму, пытаясь разглядеть то, чего не видел никто другой.

Тревога во мне сделала новый виток. Это было что-то иное. Что-то знакомое.