В тот самый момент, когда они услышали диагноз Эллен, он понял, что пропал. Она умерла пять месяцев спустя. Рак поджелудочной – жестокий, не знающий пощады. После короткой заупокойной службы, после унылой рутины заполнения юридических бумаг, после слишком многих вечеров, залитых алкоголем, после того как звонки друзей становились все реже, он сидел в темноте, снова говорил с ней и снова плакал. А утром купил билет в один конец – рейс ирландской авиакомпании до Шеннона.

Он сообщил друзьям и детям – Сильви из Портсмута и Сэму из Чикаго – и договорился с соседом, что тот будет оплачивать счета за коммунальные услуги. Пересекая Атлантику в полупустом салоне, он снова и снова слышал песню «Отель Калифорния», бесконечно звучащую из бортовой аудиосистемы. Люди вокруг клевали носом, а он застрял на одной-единственной строке: «Вы можете выписаться в любой момент, но никогда не сможете уйти». Дом скорби стал его постоянным адресом.

Автобус до Балликила, крохотной деревушки на западном побережье, ехал два часа. Он заселился в местную гостиницу «Арфа и Посох», добрел до кровати и тут же уснул. Этот город он выбрал случайно – просто ткнул пальцем в карту. Он ничего о нем не знал, кроме одного: он маленький, затерянный у самого моря и в нем можно исчезнуть. Когда он наугад загуглил название, то узнал, что оно восходит к кельтскому слову, означающему «церковное поселение», уходящее корнями к тем временам, когда тысячу лет назад сюда прибыли миссионеры из Франции и Италии. Столкновение средиземноморского духа и языческой земли вонзилось в ирландскую душу как глубокая заноза, которую потом века истории просто припорошили пылью. Все это показалось ему до боли знакомым.

Три дня после его приезда лил дождь – беспрерывный, с ветром и потоками грязи. Каждый день он выходил на прогулку – просто чтобы двигаться – и бродил по лужам и грязным обочинам. По вечерам читал – в основном историю, лишь бы занять голову – и надеялся, что сможет проспать ночь, не увидев Эллен. Каждый раз, когда она приходила во сне, это были ее последние, страшные дни. Он мечтал стереть этот образ и заменить его множеством других – тех, где они были счастливы. На четвертый день дождь сменился моросью.

Первый человек, которого он встретил, сказал: «Чудесный денек, правда?»

«Конечно», – ответил он с сухой иронией. Когда третий сказал то же самое, он понял – они абсолютно искренни. После трех дней ливней это действительно был чудесный день.

Бродя по Парнелл-стрит, он наткнулся на распятие в человеческий рост, у подножия которого скорбно стояла Мария. Позади был выбит список из одиннадцати имен – мужчин, ушедших из Балликила и не вернувшихся. И дата: 1916. Сначала он подумал, что это память о Пасхальном восстании[41], и содрогнулся при мысли об этой бессмысленной бойне. Но потом вспомнил о Сомме[42] – вот где они, скорее всего, полегли. Почти шестьдесят тысяч потерь за первые сутки. «Гонка к пропасти», как написал Йейтс.

В тот вечер, сидя в пабе «Плуг и Звезды», он заметил трещину в штукатурке за маленькой сценой, где иногда играли бродячие музыканты.

– Думали замазать, – сказал бармен, – но наши завсегдатаи решили, что туристам это понравится. Так и оставили. Это, друг мой, дырка от пули, которая расколола стену.

– Как в этом месте мог выстрелить пистолет?

– Так это же именно тут прозвучал последний смех Бенни Маккрея.

– Бенни Маккрей? Кто это?

– Старый актер водевилей. В свое время звезда. Выступал в Голуэе, Дублине, даже в Лондоне. Когда ему перевалило за восемьдесят, многие считали, что у него уже не все дома. И вот однажды вечером, почти четыре года назад, он рассказывал здесь одну старую шутку. Мы все ее знаем…

Три деревни – Ласк, Раш и Лохшинни – были слишком малы, чтобы завести свои собственные оркестры волынщиков. Тогда им пришла в голову мысль – скинуться всем вместе и купить одну форму на троих. И вот один парень отправляется к старой вдове по фамилии Махан.

– Добрый день, мэм. Не могли бы вы пожертвовать немного денег на форму для оркестра волынщиков Ласка, Раша и Лохшинни?

– Э-э-э? – говорит она.

Он повторяет громче:

– Не могли бы вы дать немного денег на форму для волынщиков Ласка, Раша и Лохшинни?

– Э-э-э?

Теперь он уже орет:

– Так у вас есть хоть какие-то деньги на эту чертову форму для Ласка, Раша и Лохшинни?!

– Э-э-э?!

Он взрывается, топает прочь, а у самых ворот оборачивается и орет:

– Да пошла ты, старая ведьма!

А вдова Махан, и глазом не моргнув, кричит ему вслед:

– Иди ты сам к черту! И засунь себе в одно место свой Ласк, Раш и Лохшинни!

Ну, никто не засмеялся, кроме Микки Рирдона, который, честно говоря, смеется даже на похоронах.

– Я вот считаю, что это смешно, – сказал он.

А Бенни тогда махнул рукой всем, кто сидел за своим «Гиннессом», и сказал:

– И вас всех туда же!

И вытащил пистолет, приставил к виску – и спустил курок.

Такой вот у него вышел лебединый номер – последняя и лучшая шутка.

– Ах ты, черт… Вот жуть.

– Ну да, так и было. И вся эта стена оказалась заляпана кровью и мозгами. Конечно, я все отмыл до завтра, но штукатура вызывать не торопился. А потом народ решил, что трещину надо оставить для туристов – чтобы было о чем спросить. Как ты только что спросил.

– Я не турист.

– Ну… тогда кто ты? Ты ведь не живешь здесь постоянно. Кто ты, если не турист?

– Не знаю, – сказал он. – Похоже, пожить сюда приехал…

* * *

Он проводил долгие часы на берегу, бродил по кромке воды, поднимался на скалы, что круто вздымались прямо из гальки. Серо-зеленые волны кипели и швыряли клочья пены, а прибрежная мелюзга сновала, спеша кто в песок, кто обратно в откатную волну. Вдали, в гавани, он видел лодки, завалившиеся набок при отливе – еще несколько часов назад они стояли прямо, покачиваясь на воде. Его завораживало это зрелище – он мог смотреть на него бесконечно. В каждой волне ему мерещился путь вперед, но уже в следующей волне этот путь смывался начисто.

Когда он добирался до гребня скалы за пляжем и смотрел вниз, линии прибоя казались четкими, словно они маршировали строем, хотя вблизи они разрывались и рушились в полном хаосе. Порядок в хаосе, хаос в порядке, думал он, так было всегда. Он родился далеко от моря, в глубине суши, среди кукурузных полей и зернохранилищ, и с детства тосковал по морю. Когда он впервые увидел озеро Мичиган, он был уверен, что это океан, потому что горизонт терялся в бесконечности, а при ветре по воде бегали белые барашки – доказательство, что перед ним настоящее море.

Через три недели после приезда, стоя у самой кромки отлива, он поднял глаза к линии хребта и увидел группу фигур, вырисовывающихся на фоне заходящего солнца. Двое верхом, остальные с посохами или копьями. Они стояли неподвижно, смотрели вниз на него, а потом повернули взгляд к горизонту – словно всматривались в мчащийся туман, пытаясь разглядеть паруса, идущие с севера. Он застыл, не в силах оторваться от этого видения. Они стояли так несколько минут, а потом повернулись и скрылись за гребнем холма. Последним уходил один из всадников. Он поднял посох или копье и как будто сделал знак – приветствие или предупреждение. Он поднял руку в ответном приветствии, но они уже ушли.

В тот вечер, в пабе «Плуг и Звезды», после сосисок, салата и пинты «Харпа», он подошел к стойке.

– Мак?

– Чего тебе?

– Дай расскажу, что я вчера видел. Или думаю, что видел – как раз перед закатом. – Он говорил быстро, почти шепотом.

– Пресвятая Богородица! Так ты их видел?

– Кого?

– Я не могу тебе этого сказать. Честное слово, не могу. И никто другой не может. Но некоторые их видели – и рассказывали об этом веками. Мы незнакомцам про них не рассказываем – иначе сюда бы ломились туристы. Вспомни, что они сделали из Несси в Шотландии.

– Но что, черт возьми, это было?

– Да кто его знает. Священники из поколения в поколение твердили, что это дьявол со своей свитой – пришел за твоей душой. Детей так проще держать в узде. И знаешь что? Половина из нас в это почти верит. А что еще думать?

– Да брось, Мак, ну ты-то не веришь в это, правда?

– Ну… если не это, тогда остается одно: это духи. Какие-то древние духи, что еще с кельтских времен стерегут берег, высматривают нападения с севера. Еще до викингов северяне совершали набеги на прибрежные деревни. Жители боялись их до смерти, и со временем Северяне превратились во что-то вроде страшилища, которым детей пугают.

– Но что именно я видел?

– Не знаю. Мы вообще ничего точно не знаем. Но странно, что ты, чужак, их увидел. Обычно они показываются только местным.

– И как ты думаешь, они враждебны?

– Кто их разберет. Они появляются на гребне, смотрят вниз, делают какие-то знаки – а потом растворяются в наступающей темноте. Но одно ясно – ты их видел. Это факт.

– Я бы не мог увидеть или нафантазировать ровно то же самое, что видели другие, если бы их на самом деле не было.

– Ну вот и я так думаю.

После этого разговора он никак не мог решить – идти ли снова на то же место или не стоит. Через неделю он все же пошел – и ничего. Ни малейшего знака. И потом ходил каждую ночь – и снова ничего. И тогда он всерьез начал сомневаться в своем рассудке. А видел ли он вообще что-нибудь? И тишина была ему ответом.

* * *

Когда сентябрьские деревья начали менять цвет, он поехал на север – в Слайго, а потом на кладбище Драмклифф, к могиле Йейтса. Если встать там спиной к старой церкви, прямо перед тобой поднимается гора Бен-Балбен. На надгробии выбиты строки Йейтса:

Любой, кто читал Йейтса, знает – эти последние строки фальшивы, чистая бравада. Мало кто писал о своей любви к жизни с такой страстью, мало кто сопротивлялся смерти с такой яростью и так отчаянно цеплялся за надежду на продолжение пути по ту сторону. Никакого холодного взгляда тут нет. Но… пусть у человека будет его последнее слово.

А на плите, в граните под ногами, было высечено его настоящее завещание:

Вот это – по-настоящему Йейтс. Мягкий, открытый, пронзительно уязвимый – вот он, поэт. Никакого холодного взгляда.

Стоя у могилы своего любимого поэта, он задумался:

«А какая эпитафия подошла бы мне? Если бы я вообще оставил ее – что бы мне хотелось сказать? Как бы я хотел, чтобы меня запомнили?»

Перед глазами сразу всплыло, как он недавно поместил прах Эллен в местный колумбарий. Там едва хватило места для имен и дат – так что вопрос был чисто риторический. И все же… он продолжил думать об этом.

Он вышел с кладбища, направился к склону, который поднимался над долиной, и долго смотрел на его вершину. И вдруг в голову пришло нечто простое, но правдивое: «До самого конца он пытался во всем этом разобраться».

В один из октябрьских дней он проснулся – и завтрак был все тем же, казалось, хозяйка варила эту кашу веками. Холодное молоко сверху, полчашки изюма, хлеб, кофе. Лучше не придумаешь для начала дня. Он спустился в деревню, как всегда – в легком тумане, и остановился у газетного киоска за свежим номером «Айрис Таймс». «Интернэшнл Геральд Трибьюн» до таких глухих мест не доезжала. Он зашел в кофейню, медленно пролистал газету, выискивая хоть какие-то новости из Штатов – пусть даже вчерашние результаты футбольных матчей. Но в газете, как и следовало ожидать, были ирландский футбол и регби. И все же это чувство – когда нет даже слабого намека на «дом» – было по-своему тоскливо. Он заранее предупредил детей, чтобы не волновались, если какое-то время он не выйдет на связь: «Я просто разбираюсь со своими делами». Закончив читать, он оставил газету на столе для следующего посетителя, вышел на улицу и снова направился к морю.

Через пару кварталов его взгляд зацепился за свет в окне ювелирного магазина Флаэрти. Хотелось сделать хоть что-то – просто какое-то действие. И тут он увидел его: маленький изумруд на золотой цепочке. Изумруд – камень Эллен по гороскопу. 11 мая. Он вошел, заплатил чуть больше двухсот евро – и снова пошел к бурному морю.

Когда он уже подходил к дюнам, он остановился, почти улыбаясь при мысли, как обрадуется Эллен. А потом вслух сказал:

«Она умерла». Конечно умерла. Умерла давным-давно.

Он стоял в тумане, глядя на беспокойное море. Потом повернулся. И как раз в это время мимо пробегала миссис Крейг со своей пятилетней дочкой – они снова опоздали, потому что будильник подвел.

Он подошел к ним и сказал:

«Привет. Как тебя зовут, юная леди?»

«Дженни».

«Сколько тебе лет, Дженни?»

«Пять. Но скоро будет шесть – в следующем месяце».

«Вот тебе подарок на день рождения, Дженни. Откроешь его дома, в свой день рождения».

Он ушел, не дожидаясь, пока они заглянут в пакет. Эллен умерла. Теперь он это знал.

* * *

Однажды утром, спустя почти полгода после приезда в Ирландию, он сел на кровати и сказал себе: «Пора домой. Пора поднимать задницу и возвращаться к работе». После утренней каши и кофе позвонил в ирландскую авиакомпанию и забронировал обратный билет. Рейс через три дня, место у окна, подальше от солнца – 18К на «Эйрбас 330–300». Накануне отъезда он снова пошел к морю. Перешагнул через выброшенную осоку, вошел в ледяную воду и пошел дальше, чем когда-либо прежде. А утром «Эйрбас» вылетел из Шеннона в Бостон. 18К остался пустым. Эйлин Монро, его соседка по ряду, была счастлива – можно вытянуть ноги на время всего полета.