Собирать картошку было нудно, грязно, холодно и утомительно. Мне понравилось.

Вначале по картофельным рядам проходил плугом мистер Эллистон, он вскапывал клубни и разрыхлял почву. Следом шли мы, ковырялись в тяжёлой, влажной земле и выуживали из неё клубни. Картошку мы складывали в вёдра, а дойдя до края поля, вываливали вёдра в тележку. Работали мы от зари до зари, только иногда делали короткие перерывы, и домой возвращались под конец дня, насквозь продрогшие и по уши грязные.

Однако мы приносили пользу. Сбор картошки был настоящей работой, важным вкладом в общее дело, а я к тому времени успела превратиться в сильную и крепкую девчурку, которая могла работать часами не покладая рук. Которая могла не обращать внимания на боль в плечах и волдыри, вскочившие на ладонях.

Кроме трёх дружинниц из Земельной армии на обширных полях Тортонов работали только мы с Джейми, Рут и Мэгги. В первое же утро Мэгги сильно отстала. Я дошла до конца своего ряда и вернулась ей помочь. Но она сказала:

– Эй, иди на свой надел. Я догоню. Не надо мне твоей помощи.

– Мэгги, перестань…

Она сверкнула на меня глазами.

– Как могу, так и делаю. У меня пальцы закоченели. Ненавижу всё это.

Хотя, казалось бы, и что? Никто нас не спрашивал, хотим ли мы собирать картошку. Это делалось для победы, и нам полагалось участвовать.

– У меня тоже закоченели, – говорю.

А у Мэгги такой вид, точно сейчас расплачется.

– Почему здесь нет моего папы, – простонала она. – Почему это не наш газон. Почему Джонатан…

И тогда я подняла голову и посмотрела на тортоновский особняк, великолепную громадину на краю картофельного поля. Перед ним стояли чужие машины, в дверях мелькали чужие люди в форме. Мэгги жила в нём всю жизнь. А теперь вынуждена делить комнату с сироткой из городских трущоб в бывшем доме их лесничего. Мэгги с самого начала имела больше всех, кого я знала. И в этой войне она только теряла и теряла.

Я же росла взаперти, калекой и невеждой, знай выглядывала на улицу в окошко вонючей городской квартирки. А теперь ходила на двух ногах, ездила верхом, умела читать и спала в одной комнате с дочерью барона. Если не считать мамы, я ничего не потеряла, только приобрела. И ещё вопрос, утрата мамы – это потеря или приобретение?

Мэгги наклонилась обратно над бороздой. А я нащупала в земле картофелину и…

– Огонь – пли! – как запулю картофелину Мэгги в голову!

Та на месте подскочила, закрутилась и на меня зло уставилась.

– Пожалуйста, посмейся со мной, – говорю. – Это же смешно, не?

И она рассмеялась.

– Ну ты и дурочка, – говорит.

Мы ухмыльнулись, друг на друга поглядели. А потом стали кидаться картошкой в Рут.

Рут браво отстреливалась. Подключились и Джейми с одной из земельных дружинниц. Мы швырялись грязными склизкими картофелинами в комьях земли, и в какой-то момент Рут запулила мне одну прямо в рот.

– А ну прекратите! – крикнула Роуз. Она из дружинниц была старшая и как бы самая главная. Кинулась к нам, пустым ведром размахивает и кричит: – Хватит! Всё, баста! А ну подобрали сейчас же, чего тут накидали! Да прекратите же кидаться! Это же еда! Сейчас война, а вы едой кидаетесь!

Джейми и в Роуз запустил картофелиной, но та снаряд на лету перехватила.

– Ты меня не подзуживай, – строго сказала она. – У меня пять братьев. Кидаюсь я метко.

После этого Мэгги пошла по ряду быстрее. Всё-таки когда посмеёшься, оно потом легче работается.

Обедали мы все вместе у Эллистонов, за длинным столом на кухне. Миссис Эллистон приготовила вкусный горячий обед. Рут с самого утра не проронила почти ни слова – оно и понятно почему. Теперь миссис Эллистон обратилась к ней.

– Это ты девочка из Германии? – спрашивает.

Рут кивнула. Я говорю:

– Её отца выгнали с работы, семью вытурили из страны ни с чем, а бабушку заточили в особый лагерь, Равенсбрюк. И она еврейка.

Девицы из Земельной дружины переглянулись. А миссис Эллистон говорит:

– У меня сына два, оба в армии. Будто рада тебе, врать не стану. – Посмотрела на Рут так оценивающе и добавляет: – Вижу, конечно, что ты просто девчонка, и семье твоей соболезную, но доверять тебе не могу, уж извиняй.

– Понимаю, – говорит Рут. – Что уж тут.

– Мама всерьёз думала запретить ей собирать картошку, – говорит Мэгги.

– Ну, это уж она хватила, – говорит миссис Эллистон. – У нас рабочих рук и так недочёт.

По дороге обратно на поле я говорю Рут:

– Когда мама держала меня взаперти, она растрепала всем нашим соседям, будто я отсталая. Чтобы не пытались мне помогать.

Рут посмотрела на меня и говорит:

– Ну это же другое. Я действительно из Германии. И Германия действительно враг. Я прекрасно понимаю, почему меня все боятся.

Я говорю:

– С твоей бабушкой всё будет хорошо, я уверена.

Она говорит:

– С моей бабушкой ничего не будет хорошо. Я уверена.

Рут собрала картошки больше всех, даже больше, чем девицы из Земельной дружины, а уж они привыкли впахивать. Под конец дня Роуз посчитала своим долгом пожать ей руку.

– До завтра, – сказала Роуз.

– До завтра, – ответила Рут и еле заметно улыбнулась.

Я вывалила в тележку последнее ведро картофеля и поймала на себе удивленный взгляд Роуз.

– Эй, ты чего? – спросила она. – Ты же в курсе, что можно себе взять.

Этого мне никто не сказал.

– Серьёзно? Сколько?

Роуз ухмыльнулась.

– А сколько унесёшь. Ты что, думала, вы тут забесплатно работаете?

– Ну да, – удивилась я. – Это же для победы. Я думала, мы за так обязаны.

Роуз покачала головой.

– Вам ещё и заплатить должны.

– Серьёзно? Прямо деньгами?!

В это время сзади подошла Мэгги.

– Два шиллинга в день. Так было в прошлом году.

Два шиллинга в день! И ей ещё что-то не нравится? Да я бы за любую работу взялась за два-то шиллинга в день. Наконец-то шанс заработать.

– Рут! – крикнула я. – Нам дадут по два шиллинга за день!

Рут растянулась в улыбке. Подбежал Джейми.

– Мне тоже, мне тоже?

– И тебе тоже, – сказала Роуз. – Ты усердно работал.

Джейми заулыбался. Весь в грязи, с ног до головы – одни зубы сверкают.

Вёдра я наполнила доверху, до самой кромки. Поднимаю голову – Мэгги стоит, смотрит в ужасе.

– Я эти тяжеленные вёдра домой не потащу, – говорит.

– Мэгги, – говорю, – это же еда. Нам на зиму. Мы её заработали.

– Заработали! – поддакивает Джейми.

– У меня на руках мозоли уже, – жалуется Мэгги.

Я свои стёртые вконец ладони повыше поднимаю и ей в лицо. Подходит Рут, свои протягивает. Смотрю, у неё даже кровоточат.

Мэгги вздохнула и за вёдра взялась.

– Ада, – говорит, – иногда твой блестящий пример сидит у меня в печёнках.

– Если бы я знала, что вам хочется иметь карманные деньги, – сказала Сьюзан за ужином, – я бы нашла способ вам их давать.

– Но это было бы нечестно, – возразила Рут. – Я же не могу брать у вас деньги. Вам их платят за моё обучение.

– Я тоже не хочу так просто брать, – сказала я. – Хочу зарабатывать.

– Ада, – сказала Сьюзан. – Я тебе сколько раз уже говорила. Хватит думать о деньгах.

Как же мне о них не думать. А вдруг что случится, надо иметь на чёрный день.

Сьюзан сердито поглядела на меня.

– Ну неужели ты не можешь мне просто довериться?

Я откусила хлеба, пожевала. Пожала плечами. Отвела глаза.

– Мамочка, – подал голос Джейми. Он прямо светился, довольный. У меня аж руки зачесались ему подзатыльник отвесить.

Ночью из-за стенки послышался какой-то звук – причём из-за стенки, смежной с комнатой Рут. Я села.

– Мэгги, – шепчу. – Рут плачет.

Мэгги тоже села в кровати. Подумала немного и говорит:

– Она не захочет, чтобы мы вмешивались.

– Раньше она никогда не плакала, – говорю.

Встала, вышла в коридор, стучу к ней в дверь.

– Эй, приходи к нам, – говорю.

Дверь не открылась. Потом слышу голос:

– Уходи, пожалуйста.

Но плач прекратился. По крайней мере, я больше не слышала.

На второй день полевых работ мышцы онемели и ныли. Хуже, чем когда я училась дома ходить. Руки болели к обеду так, что я едва удерживала вилку. Болело у всех. Тяжёлая это работа всё-таки. Вечером мы искупались и рано пошли спать. При виде волдырей на ладонях у Мэгги леди Тортон наморщила нос и сказала, что, мол, ей стоит надевать перчатки.

– У меня ещё не самый тяжёлый случай, – ответила Мэгги. – Ты у Рут ладони видела?

Конечно, не видела. Со дня гибели Джонатана леди Тортон едва замечала Рут. Однако за ужином она разделила своё мясо на четыре части и раздала нам: Мэгги, Джейми, Рут и мне. А себе наложила побольше картошки. Её у нас было вдоволь.

Картошку мы собирали двенадцать дней. Ежедневно каждый приносил домой по пять кило, то есть под конец работ у нас дома лежало около двухсот кило картошки. Мы набили ею до верху каморку за кухней – всю зиму можно питаться! Больше не придётся стоять за ней в очереди и тащить из города домой.

Целая каморка картошки… У мамы в квартире про запас ничего никогда не лежало.

Кроме того, каждый из нас заработал по двадцать четыре шиллинга.

Двадцать четыре шиллинга. Больше фунта. Никогда в жизни я даже не мечтала иметь на руках такую сумму денег разом. Мама, во всяком случае, точно никогда не имела. Я выложила свои шиллинги на стол и пересчитала. Четыре кучки по шесть. Или восемь по три. Или шесть по четыре. Шиллинги, шиллинги, шиллинги.

А ведь в принципе деньги могут служить защитой. На случай потери опекуна.

– Ада. – Сьюзан со вздохом опустилась рядом на стул.

– Ты можешь погибнуть, – сказала я.

– Я не погибну.

– Но можешь же! Вот Джонатан…

– …Служил лётчиком.

– Мать Стивена Уайта…

– …Попала под Блиц. Блиц кончился.

– Бекки.

Имя Бекки повисло между нами. Той самой Бекки, которую Сьюзан когда-то любила. Которую я никогда не знала. И не узнаю. Которая умерла, как и наша мама.

Сьюзан потянулась к моей ладони, и я не стала её отнимать.

– У тебя в жизни было так много трудностей, – сказала Сьюзан. – Иногда я забываю, как много ты пережила. Знаешь, эти денежки… если тебе так будет спокойнее, сохрани их.

– Пожалуйста, можно я останусь, – умоляла Мэгги. – Я там всё равно ничего не учу. Поеду после Рождества.

– Не выдумывай, – упёрлась леди Тортон. – В школе безопаснее.

– Да это захолустье никто уже давно не бомбит! Ты просто хочешь от меня избавиться. Вот Сьюзан же Аду не отсылает.

– Сьюзан знает, что я думаю на этот счёт. И ты, между прочим, тоже. Всё, вопрос обсуждению не подлежит.

– Хватит со мной разговаривать, как со своими волонтёрами! Я твоя дочка. Сделай хотя бы вид, как будто мне сочувствуешь.

Это уже было грубовато, но осуждать Мэгги сложно.

– Я присмотрю за ней, – пообещала я Мэгги перед её отъездом. – Буду писать, как она.

– Спасибо, – кивнула Мэгги и обняла меня на прощание.

Позже я спросила у Сьюзан:

– А кто присматривает за Мэгги?

– Ну, у неё в школе друзья есть, – ответила она. – Учителя, в конце концов.

Я покачала головой.

– Ей нужна мама.