Феодальное общество на территории Карелии складывалось в первой половине II тысячелетия н. э. Феодализация почти не затронула саами — носителей затухавшей первобытной охотничье-рыболовецкой культуры поселений без керамики, сохранивших традиционный для себя образ жизни. Они покидали южную половину края, вытесняемые новыми, прибалтийско-финскими группами, пришедшими, в основном, из южного Приладожья и Межозерья (земель между Ладожским, Онежским и Белым озерами). Именно в среде переселенцев складывалось феодальное общество. Параллельно происходила их этническая консолидация в самобытные народности корелу и весь. Убыстрению обоих процессов способствовало Древнерусское государство, к XIII в. вышедшее к берегам Северного Ледовитого океана. Особый, зачастую неблагоприятный вклад в вызревание феодальных отношений и этногенез внесла крестоносная агрессия XII-XIV вв.

Этносоциальное становление корелы и веси

Этногенез отдельных групп прибалто-финнов занял вторую половину I — первую половину II тысячелетий. К IX-X вв. главными этническими образованиями к северу от славянских Приильменья и Верхнего Поволжья являлись чудь и весь. Возможно, они стали обособляться в племенные группы с собственным «этническим лицом» уже к середине V в. Во всяком случае, в готской истории Иордана «О происхождении и деяниях гетов» содержится любопытный сюжет о границах державы Германариха, в котором перечислены народы, якобы им покоренные. Чтение этого латинского отрывка («domaerat Golthescytha Thiudos Inaunxis, Vasinabroncas, Merens, Mordens Imniscaris...») в размере поэтически организованной традиционной готской эпической «висы» (то есть так, как он должен был звучать по-готски) означает: «Покорил Гольтескифов: Чудь в Aunxis, Весь в Abroncas, Мерю, Мордву в Мещёре...» (так как «in»=«im» — предлог «в»).

Важнейшим фактором дальнейшего становления обоих этносов явилась их близость и политическая зависимость от Древнерусского государства. В середине IX в. чудь и весь состояли в раннегосударственном политическом объединении — конфедерации со славянами; вместе они изгнали со своих земель — Верхней Руси — шведских викингов (850-е гг.), а в 862 г. для защиты от вторжений с запада призвали враждебного свеям ютландского конунга Рюрика (Hroerekr) «с его домом и верным воинством» («sine hus» и «tru vaering» скандинавских саг, то есть с его легендарными «братьями» Синеусом и Трувором).

Наличие варяжского элемента среди славянского и прибалтийско-финского населения южного Приладожья и Межозерья хорошо согласуется и с археологическими находками в Старой Ладоге — изначальном, до постройки Новгорода, ремесленно-торговом и политическом центре Верхней Руси VIII-IX вв., — и с сообщением русских летописей о том, что весь являлась первонасельником в Белоозере, а варяги там — лишь «находники». По некоторым летописным данным, к X-XI вв. чудь проживала в основном к западу от веси.

Пушная охота на севере. Гравюра из кн. О. Магнуса, изд. 1555 г.

С XII в. известна народность корела, которая возникла в результате сложного межэтнического синтеза на землях Карельского перешейка и северо-западного Приладожья, а также заняла область Саво и северную половину Финляндии. Межозерье, в том числе Посвирье, стало родиной современных вепсов. Видимо, ядром древних карелов выступили «чудские» (западные) группы прибалто-финнов, а вепсов — летописная весь. На Карельском перешейке топонимика сохранила следы пребывания и прибалто-финнов из Эстонии и Финляндии, а на Заонежском полуострове — вепсов и карелов.

Корела проникала и далее на север. В древнейших «Истории Норвегии» и исландских сагах повествуется о плаваниях норвежских викингов в Финнмарк (финнами норвежцы называли саами) и Биармию, предположительно связанную с областью в устье Двины и с югом Кольского полуострова. «История» и саги отметили наличие там среди жителей древних карелов, которых называли kirjalar (кирьялы). По одной из версий, этноним отразил раннюю форму самоназвания древнекарельской народности, восходившую к балтийскому girja, garja — «гора».

Этническое и социальное развитие северных народов опиралось на крупные изменения в экономике. На рубеже тысячелетий Карелия оказалась вовлеченной в орбиту так называемой циркумбалтийской торговли. Дело в том, что в конце VIII — первой половине XI в. на берегах Балтики и Ладожского озера встретились два великих торговых потока: с юга, из мусульманских стран, и с запада, из пределов Франкской империи. Активно включился в торговлю и север. Скандинавы и славяне выступили посредниками между востоком и западом, а прибалтийско-финские племена и отчасти саами снабжали циркумбалтийский рынок ценной пушниной — мехом соболя, горностая, черно-бурой лисицы, бобра, куницы, белки. Погоня за пушным товаром и заставила прибалто-финнов осваивать северные земли. Археологи открыли кратковременные поселения-стоянки этих охотников и рыболовов с керамикой приладожского типа на северном берегу Онежского озера, на Водлозере и Сямозере, а также в устье р. Выг.

Меновая торговля. Гравюра из кн. О. Магнуса, изд. 1555 г.

Быт добытчиков был прост. Жилищами служили легкие каркасные постройки с очагом по центру. В устье Суны и на озере Муромском найдены два поселения со следами железоделательных горнов. Здесь изготовлялись железные ножи и наконечники копий, а также лепная (сделанная без применения гончарного круга) керамика. Другие вещи: стеклянные бусы, металлические украшения — являлись привозными, бытовавшими на Европейском Севере на рубеже I и II тысячелетий. На поселении в Чёлмужах обнаружены остатки дома из бревен с печью-каменкой. К поселку примыкали могилы — «домики мертвых» — с высокими насыпными курганами. По своему облику и погребальному инвентарю захоронения близки могилам веси на реках Суде и Мологе в Белозерье. Видимо, данный важный пункт на промыслово-торговом пути из Онежского озера к Белому морю заняла группа судско-моложской веси. Другая часть веси — из района р. Оять в Посвирье — тогда же, на рубеже I-II тысячелетий, оставила курганный могильник у Кокорино в Уницкой губе на Заонежском полуострове.

Наиболее устойчивые раннесредневековые связи посвирской веси с землями Карелии зафиксированы на Олонецкой равнине и по восточному побережью Ладожского озера: от района Обжи на юге до рек Видлицы и Тулоксы на севере. Олонецкие земли непосредственно примыкали к древнему свирскому ареалу обитания веси по рекам Сяси, Паше и Ояти. Поэтому олонецко-видлицко-тулокские курганы (а поселений веси, кроме Сясьского городища, не обнаружено и в Посвирье) наиболее близки по типам и времени погребений курганам юго-восточного Приладожья. Видимо, Олонецкая равнина также входила в основной ареал расселения древневепсской народности.

Западная половина Карелии, как и северная часть современной Финляндии, оказалась в сфере карельской торгово-промысловой колонизации. Туда пролегали удобные водные пути, идущие по Вуоксе и из района Сортавалы в Сайменские озера и далее в Приботнию и саамскую тундру. Вдоль этих трасс найдены серебряные вещи, сходные с ювелирными украшениями Приладожья. Саамские и карельские предания также повествуют о ранних торговых связях и стычках из-за пушнины саами и карелов.

Весьма патриархальные способы торговли карельских ватаг с саами запечатлены в карельских преданиях. Первым делом обе стороны заключали перемирие и определяли место, где должен происходить торг, и объявляли его священным. Затем оговаривали срок, на который заключалось торговое перемирие, и обменивались заложниками для гарантий его соблюдения. Кроме того, саами, верные обычаю гостеприимного гетеризма, присылали в стан карелов своих женщин. (Между прочим, древнейший из русско-норвежских договоров о границе 1320-х гг. имел в виду не только собственно «финнов» — саами, но и «полукарелов или полуфиннов, у которых матери были финки».) Саги описывают точно такой же порядок торга норвежцев с карелами в Биармии кроме обычая гостеприимного гетеризма, не свойственного карелам.

К рубежу I и II тысячелетий относятся и большинство монетных кладов летописных веси и корелы. Наиболее богатые из них, до десяти тысяч монет из Западной Европы и мусульманских стран, найдены на р. Свири и на западном побережье Ладоги, то есть на основных землях их проживания. На периферии расселения, по западному и северному берегам Онежского озера (у Петрозаводска, Сандала и Падмозера), обнаружены менее значительные по количеству монет клады. Само их наличие говорит о том, что деньги на север поступали не в качестве средства обращения с твердой стоимостью, а как металл для неэквивалентного обмена с поставщиками пушнины. Кладами монет и серебряных вещей отмечены и конечные пункты торговых поездок карелов в саамской тундре: саами жертвовали серебро своим духам и поэтому оставляли его в святилищах.

Многочисленные клады отмечают начало процесса социального расслоения в среде корелы и веси при переходе от первобытнообщинного строя к классовому. Древнейшие свидетельства тому находим и в рунах эпоса «Калевала». Общество, изображенное в рунах, жило в условиях родового строя, в котором уже возникло имущественное неравенство, существовали богатые и бедные. В рунах упоминаются рабы и главный путь их приобретения — войны. Калевальская традиция не без основания приписывает появление рабов и войн «злому железу», из которого производятся мечи, и противопоставляет его «доброй кости», сопряженной по времени бытования с идеализированно нарисованными порядками родоплеменных отношений.

Именно с IX-X вв. в Приневье и Посвирье, в южной Карелии наступает настоящий «железный век»: в повседневный трудовой быт входят орудия из железа местного производства. Одновременно в недрах прибалтийско-финских племен вызревало социальное неравенство, имущественное выделение племенной верхушки. У корелы таковой являлись валиты (пока еще выборные старейшины племенных сообществ) и куннингасы — очевидно, предводители карельских торгово-промысловых и военных ватаг.

О вызревании социального неравенства свидетельствуют и материалы раскопок могильников Карельского перешейка, юго-восточного Приладожья и Олонецкой равнины. Погребения веси и корелы не отличались стандартным набором вещей и украшений: среди них имеются могилы как с богатым погребальным инвентарем, так и бедные захоронения с минимумом необходимых вещей. Отчетливо это проявляется в женских могилах при обряде трупоположения. При ингумации (сожжении) покойника в некоторых могилах, особенно там, где наличествуют элементы скандинавского обряда захоронений, вместе с пеплом под курганную насыпь попадали и богатое оружие, в том числе мечи, и человеческие черепа (по всей видимости, останки умерщвленных рабов), и разнообразные ювелирные украшения и утварь.

Могилы варяжского типа на восточном побережье Ладожского озера не случайны. Исследователи обратили внимание на сообщения летописей и скандинавских саг о колбягах — кюльфингах. В «Правде Русской» 1015 г. варяги и колбяги всегда следуют парой: они принадлежат к знатным воинам. «Сага об Эгиле» утверждала, что кюльфинги совершали длительные путешествия на север к саами, где занимались торговлей, «а кое-где — и грабежами», являясь конкурентами и карелам, и викингам из Норвегии. Хотя саами и не сохранили в своем языке имени «колбяги», но их фольклору хорошо известна «чудь» в качестве именно таких торговцев-добытчиков. По авторитетному мнению скандинавистов, колбяги являлись этносоциальной группой Верхней Руси, возникшей в результате связей верхушки чуди и веси и пришлых скандинавских воинов; их занятием служила торгово-посредническая и промысловая деятельность и грабежи.

Вещи из женского погребения Кекомяки-6

Встреча вепсской и карельской волн колонизации произошла на Заонежском полуострове, о чем свидетельствует его топонимика. Такой же пограничной зоной оказались районы восточного побережья Ладоги и Сямозеро. Тут наблюдается постепенное сближение черт археологических культур веси и корелы. А в будущем, к XVII-XVIII вв., на широкой полосе Онежско-Ладожского межозерья возникнут самостоятельные этнические группы карелов-ливвиков и карелов-людиков — потомков карельских и вепсских переселенцев.

XI-XII вв. принесли дальнейшие существенные изменения в жизнь населения Карелии. Промыслово-торговые поселки исчезают. Причина — свертывание циркумбалтийской торговли и экспансия (расширение территории) Древнерусского государства на север. После разгрома Хазарского каганата киевским князем Святославом Игоревичем и укрепления Руси роль главного торгового пути Восточной Европы переходит от Волги к Днепру и Волхову, всецело находившимся в руках киевской династии Рюриковичей. Одновременно произошло изменение ее взаимоотношений с викингами: отныне варяги нанимались на службу князьям и относительно самостоятельную силу представляли лишь на северной окраине. Ладога, бывшая доселе выдающимся административно-политическим и экономическим центром Севера, уступила свое влияние Новгороду, в котором господствовали великокняжеская власть и местная славянская знать — бояре.

Предметы из курганов веси XI-XII вв.

Экспансия Руси означала прямое или косвенное включение живших на Севере народов в орбиту русской государственности, прежде всего в сфере налогообложения. Так начиналась русская колонизация Севера. Социально-экономически экспансия выражалась, во-первых, в интенсивном заимствовании северными народами хозяйственно-бытовых и культурных достижений русско-славянского мира, а во-вторых, в заселении русскими северных земель. Но приход русских на север не привел к угасанию этногенеза проживавших тут финно-угров.

Новый этап в развитии Карелии выявляется при анализе материалов курганов веси. В XI в. в Приладожье появились русские жители и завязались тесные связи веси с Новгородом, из которого она получала множество ремесленных изделий и познакомилась со многими русскими технологиями их производства. Тогда же из обихода (по крайней мере, из погребального инвентаря) почти исчезли привозные западные и восточные вещи, но увеличилось число предметов собственной и более широкой финно-угорской принадлежности. Все это означало резкую переориентацию восточно-приладожского общества на славянский мир, объединивший в сфере своей государственности многие финно-угорские народности.

Естественно, на территории Карельского перешейка связи с западом продолжались. Но, как и на восточном берегу Ладоги, с начала II тысячелетия и здесь появились ювелирные изделия русской выделки. Северные торговые трассы корелы также отмечены находками подобных вещей из Новгорода, в том числе и в саамских кладах в Куусамо и Куолаярви. Тогда же у еще достаточно неоднородного этнически населения западного побережья Ладоги создавался ряд оригинальных типов изделий собственного производства: фибулы (застежки плащей и платьев), спиральные перстни; среди них встречались украшения, весьма схожие с изделиями этнически определившейся корелы XII-XIV вв., что говорит о продолжении генезиса древнекарельской народности.

Революция в экономике: от охоты к земледелию

XI-XII вв. в истории Карелии отмечены еще одной исключительно важной новацией: на ее территорию проникло сельскохозяйственное производство. Производящие формы хозяйствования — зерноводство и животноводство — были известны еще предкам карелов, занимавшихся подсечным земледелием в первой половине I тысячелетия н. э. Во второй половине I тысячелетия в центральных районах Карельского перешейка уже перешли и к пашенному земледелию. Самые первые следы этой производящей формы хозяйства в Карелии найдены на берегах Сямозера — в виде пыльцы ржи, которая возделывалась на подсеке, — и датируются 1020-ми гг.

Подсека в условиях севера с его суглинистыми, подзолистыми почвами являлась самой ранней стадией возделывания покрытых бесконечными нетронутыми лесами земель, первой формой ведения зернового хозяйства. Удобрением служила зола сожженных на месте подсеки деревьев. Первым делом древний земледелец выбирал удобное для посева место — обычно склон холма, покрытого лиственным лесом. Затем деревья вырубали, оставляя высыхать на месте. Такой участок с не сожженными еще деревьями и назывался подсекой. Потом наступала очередь огнищу, пожёгу, палу (сжиганию сухих стволов и корневищ), а после — боронованию участка. При первой обработке почвы даже простая соха не могла справиться с развитой корневой системой и обилием камней, поэтому зерно вместе с золой просто запахивали бороной.

Обработанное таким образом поле с растущим хлебом называлось у русских нивой или лядой, у карелов и вепсов — каской, пало. Оно не требовало ухода, и земледелец приходил сюда лишь затем, чтобы снять урожай. Оставшееся после уборки нивище засевалось на следующий год снова; за несколько лет место истощалось, и крестьянин искал новый участок для устройства нивы. Старое нивище зарастало — теперь оно звалось лядиной (кедовина, веранда) — до тех пор, пока его снова не брали в подсеку. Разнообразие слов, обозначавших и стадии возделывания (от порубки до возобновления), и различие в качестве почвы, которую можно или нельзя обрабатывать, отличает языки и карелов, и вепсов, и северных русских. Действительно, на севере подсека была чрезвычайно распространена, потеряв свое значение лишь к XX в.

В начале II тысячелетия пашенное земледелие не могло еще получить широкого распространения. Пашня (по-карельски и вепсски пелда), то есть постоянно возделываемые и удобряемые поля с посевами злаков, требующая большего, чем подсека, ухода, обычно располагалась рядом с домом. Вероятно, пашни существовали на коренных племенных землях корелы и веси на крайнем юго-западе и юге Карелии, а также в районах Сямозера и Чёлмужей. Косвенно это подтверждают найденные в захоронениях останки домашних животных: коров, лошадей, овец, коз и свиней. Видимо, их разводили не только для получения мясомолочных продуктов, но и для необходимого при пашенном земледелии унавоживания почвы. Кроме того, овцы давали шерсть для ткачества.

Полевые работы. Миниатюра из Лицевого летописного свода XVI в.

Разрабатывали пашню с помощью сохи. Это легкое орудие, сделанное из дерева, доступное каждой крестьянской семье. Для более качественной обработки почвы соха имела не один, а два параллельных зуба с вставленными железными сошниками. Они углублялись в землю под углом в 45 градусов, разрыхляя и перемешивая пласт. В соху запрягали лошадь с помощью оглоблей. Соха распространилась в северных русских областях уже в X-XI вв. Самые близкие к Карелии сошники относятся к XII в.; они найдены в юго-восточном Приладожье. Использование сохи на севере ознаменовало собой переход от чисто подсечного к подсечно-пашенному зерновому хозяйству. Со временем пашенное земледелие проникло даже на Белое море. По источникам XV в. участки пашни назывались там «землей страдомой».

Небольшую северную пашню взрыхляли и мотыгами. Во всяком случае, в «Житии Зосимы и Савватия» о трудах подвижников написано: «Землю копали мотыгами и от того питахуся». Но неясно, шла ли здесь речь о хлебных культурах или о репе (на севере репа произрастает вплоть до Полярного круга. В одном из актов XVI в. в Керети упомянуто «репище» — пашенный огород под репу). Кроме сохи, мотыги и бороны использовались серпы русского вида (с зазубренным режущим краем), косы-горбуши (с укороченной рукоятью) и топоры для подсеки, схожие по форме с боевыми, но более массивные.

Видимо, уже с XI-XIII вв. выделился набор сельскохозяйственных культур, возделывавшихся в Карелии и в дальнейшем. Главные злаки — озимая (высеваемая осенью) рожь и яровые (сеющиеся весной) овес и меньше ячмень. Совсем небольшие площади, в основном в южных районах, отводились под пшеницу. Из полевых культур повсеместно выращивалась репа (и на пашне, и на подсеке), из технических на первом месте стояли лен и конопля, а из огородных — горох. Высаживался и хмель, необходимый для варки пива.

Овин (рига)

Повсеместное распространение земледелия изменило сам вид поселений. Появились новые хозяйственные помещения — гумно с током и овин (у карелов и вепсов — рига, ригача). В крытом гумне хранились необмолоченный хлеб и солома. Чтобы достичь полного обмолота, зерно сушили в овине. Там в земле выкапывалась яма для костра (позднее — строилась печь), а наверху имелись жерди-колосники для просушки снопов. На току колосья обмолачивались цепами. Потом зерно мололи, поначалу на ручных мельницах-жерновах. В XV в. в крупных хозяйствах монастырей Карелии стали появляться ветряные и водяные мельницы.

Земледелие становилось ведущей формой хозяйственной деятельности постепенно. Давние занятия населения — охота и рыболовство — не утрачивали своих позиций нигде, кроме самых южных районов. Лишь со временем продукция земледелия и животноводства стала превалировать в общем объеме доходов крестьянского двора. Так, к 1480-м гг. в северном Приладожье, то есть на северной оконечности основной территории проживания древнекарельской народности, треть всех семей выплачивала налоги еще пушниной, но две трети — уже хлебом и деньгами.

Успеху в земледелии способствовало знание населением Карелии ряда важных ремесел. Главные из них — железоделательное производство и ткачество. Ремеслом занимались без отрыва от сельского хозяйства и промыслов. Кузнецы работали на заказ, а не на рынок. Ткачеством занимались в основном женщины на дому, удовлетворяя потребности семьи.

Кузнечное производство развивалось в Карелии с эпохи викингов. Сырьем служили местные железные руды. В домницах варилось не только простое железо, но и уклад — высокоуглеродистое железо, близкое по качеству к стали. Умелые кузнецы использовали сложные, в том числе русские технологии, такие как трехслойный пакет. Суть последней состояла в наварке с двух сторон железных полос на стальную основу-лезвие, отчего оружие (мечи, ножи) становились самозатачивающимися. Разнообразие приемов и методов горячей кузнечной ковки и сварки, термической обработки и горновой пайки, обмеднения железных и стальных изделий ставят кузнецов из Карелии в один ряд с городскими кузнецами Новгорода и Ладоги — основных центров ремесленного производства северной Руси.

Карелы. Реконструкция С. И. Кочкуркиной и И. В. Хеглунд

Высокой технологией отличалось и ювелирное производство. Ювелиры-кузнецы работали с серебром, сплавом меди с цинком, позднее — со свинцово-оловянистой и оловянистой бронзой. Археологами найдены не только ювелирные инструменты и наковальни, но и разнообразные украшения: ажурные застежки из плетеной серебряной проволоки для крепления к волосам платка-«сюкерё», серебряные же нагрудные броши и фибулы, служившие для прикрепления головного платка и наплечной накидки к платью. Данные изделия являлись не только предметами искусства, но и служили отличительными знаками этнической принадлежности. Известен карельский тип фибул, а зооморфные подвески в целом характерны для древневепсского населения.

«Медные одежды» карельских рун также нашли археологическое подтверждение. Медь использовалась для выделки спиралей, сквозь которые продевали нить, нашивавшуюся на ленту. Многие ряды таких лент с медными спиралями пришивались к платьям и юбкам. Для украшения одежды использовались и привозные ткани с золотой и серебряной нитью.

Одежда производилась в основном из льняной и шерстяной тканей. Верхняя одежда вязалась из теплой шерсти полотняного и саржевого переплетения, часто из разноцветных нитей; на нижнее белье (нательные рубахи) и шейные украшения шли льняная и конопляная ткани, которые выделывались с помощью ткацких станков. Пояса, ленты, узорчатая и гладкая тесьма изготовлялись способом тканья на дощечках с отверстиями на концах. В цветовой гамме одежды веси (во всяком случае, в погребальной) преобладали черный, темно-красный цвета и оттенки коричневого.

Экономические успехи и однотипное внутреннее социальное развитие сближали племенные группы прибалтийско-финского населения северо-западного Приладожья.

Кроме того, сказывалась и нестабильная, полная опасностей военно-политическая обстановка на Карельском перешейке, особенно обострившаяся в XII-XIV вв. Все это консолидировало разрозненное поначалу местное население в единую карельскую народность. Карелы, выработавшие к тому времени собственные формы материально-духовных ценностей, были связаны военно-политически, экономически, культурно, а с XIII в. и религиозно с Русью. Союзные, а затем и внутригосударственные связи повлияли на социальное развитие корелы, ускорив процесс становления феодальных отношений в недрах древнекарельского общества. Весь, отдаленная от опасной границы со Швецией, напрямую входила в основную территорию Новгородской феодальной республики. Поэтому в XIII-XV вв. она испытывала на себе те же тенденции к вызреванию системы государственного феодализма, что и корела.

Феодализация общества

К XII в. в недрах древнекарельского и древневепсского обществ усилилась социальная дифференциация. Валиты-старейшины и куннингасы постепенно подчинили себе рядовую массу общинников. В этом их поддерживало Новгородское государство, появившееся на политической карте Руси в период феодальной раздробленности. Карельская племенная знать командовала народным ополчением и, по всей видимости, своими отрядами. Военно-политическая обстановка на северо-западе Руси требовала постоянной боевой готовности, прежде всего для противостояния шведской экспансии. Зачастую Новгород подкреплял военной силой свою активную политику в отношениях с русскими удельными княжествами; людские ресурсы и средства для борьбы брались и в Карелии.

Наиболее знатные представители корелы вошли в ряды боярства — правящего слоя Новгородского государства. Иногда они командовали новгородскими войсками. Так, под 1377/78 г. летописи сообщают о походе новгородцев под началом воеводы Ивана Федоровича Валита на Оулу в Восточную Приботнию (Остерботнию).

В соответствии с потребностями обороны в Карелии строились крепости. Главная из них — Корела — находилась на острове около устья реки Вуоксы в Ладожском озере. Тогда другим своим устьем Вуокса втекала в Финский залив Балтики. У места впадения на острове имелось еще одно карельское городище, захваченное в конце XIII в. шведами, основавшими здесь город Выборг. По берегу Ладоги городища стояли на расстоянии 40 км друг от друга: у нынешней Сортавалы — Паасо, далее — Куркиёки, сменившее более раннее укрепление на берегу залива Хямеэнлахти, Сурмикли (у Лахденпохьи), потом Корела и, наконец, крепость Тиверск у Саккола (пос. Громово). Такой мощный оборонительный рубеж позволил Новгороду отразить крестоносную агрессию Швеции на свои земли.

Раннее городище Паасо (XII-XIII вв.) стояло на высокой горе. Внутри его стен, покоившихся на внушительном каменном фундаменте, в шахматном порядке располагались семь вместительных четырехугольных построек, тоже на каменном фундаменте и с односкатными крышами. Там же найдены остатки железоделательного горна. Находки доказывают, что население Паасо вело оживленную торговлю с ближними и более отдаленными местами, посещавшимися карельскими торговцами. Для окрестных жителей городище служило прибежищем во время вражеских набегов.

Однотипное с Паасо городище Тиверск отражает новый этап развития, который связан с политикой Новгорода по укреплению своих позиций в Корельской земле иповышению ее военных возможностей. Города Корела и Тиверск являлись настолько важными для Новгородской феодальной республики крепостями, что имели статус пригородов самого Новгорода — наряду со старинными городами Новгородской земли Ладогой, Псковом и Старой Руссой.

Города Корела и Тиверск заселялись не только карелами, но и русскими. Привилегированной верхушкой горожан являлись городчане. В самом Новгороде они составляли основу его вооруженных сил — «кованную рать». В 1360 г. случился большой пожар в г. Кореле, и городчане остались без имущества и оружия. Но они быстро оправились и уже в 1384 г. вместе с городчанами г. Орешка выступили политически сплоченной группой против наместника князя Патрикия. Жалоба городчан разбиралась в Новгороде, чуть не приведя к столкновению между Торговой и Софийской сторонами города. В результате князю дали в наместничество Руссу и Ладогу. Карельская знать входила в число городчан. Сведения писцовой книги Корельского уезда 1500 г. указывают на существование в городе Кореле нескольких десятков дворов городчан как русских (Квашниных, Балакшиных), так и карелов (Рокульских, Морозовых и др.).

Другим мощным фактором складывания феодального общества у корелы служила частная собственность на земли и промысловые угодья, существовавшая уже в XIII в. Так, в жалобе новгородцев на корельского наместника князя Бориса Константиновича (начало XIV в.) утверждалось, что он купил в Кореле села и брал с их крестьян феодальные поборы — куны и хлеб, то есть денежную и продуктовую ренту. В Ореховецком договоре Новгорода со Швецией 1323 г. за карелами оставались в собственности «воды, земли и ловища» (рыболовные и пушные промыслы и пашни) в отторгнутой шведами западной части Корельской земли. Достаточно многочисленные источники XV в. говорят о частнофеодальном характере собственности карельской знати в северной половине Карелии по крайней мере с XIV в. При этом саами выплачивали карельским собственникам земель феодальную ренту (празгу) за пользование промыслами.

В таких социально-экономических и военно-политических условиях феодализировавшаяся карельская родоплеменная знать неизбежно становилась полноправными феодалами — военными вассалами Новгорода. Подтверждение тому содержит одна из берестяных грамот, найденная в Новгороде в слоях конца XIV — начала XV в. Грамоту эту послали «Господину Новгороду» Вымольцы-господа: «У нас оу Вымолчовъ господь... пограбиле». Они, «Корила погоская, Кюлолаская и Кюриеская», то есть из Кюлолакши и Кирьяжского погоста, жаловались сюзерену — Новгороду на грабежи своей отцины и дидены со стороны Швеции. В Древней Руси термин «господин» означал полноправного феодала, который являлся господином для зависимого от него населения. В его собственности находились наследственные недвижимые владения — «отчины» (наследования от отца) и «дедины» (наследования от деда и более ранних предков). Такой феодал — «вольный слуга» — мог иметь сюзерена, в свою очередь, господина для него. Как видим, строгие юридические термины и описание ситуации в карельской грамоте полностью соответствуют реально существовавшей иерархии феодальных отношений тогдашней России.

Феодальные отношения развивались и в самой Руси. На рубеже XIV-XV вв. тут появились дети боярские, первоначально — сыновья именитых бояр и обедневших князей; в скором времени они образовали довольно значительную прослойку внутри русской феодальной иерархии (между боярами и жильцами), а в будущем составили основную массу дворянства. Знать корелы не составила исключения. В частности, в XV в. Вымольцы-господа стали именоваться детьми корельскими, так же, как и еще четыре рода карельской феодальной знати: Курольцы, Ровкульцы, Валдола и Наволочрод. Именно эти «пять родов корельских детей» и владели тогда почти всей северной частью Карелии на основе феодального права. Им принадлежали сельскохозяйственные земли, промысловые угодья, сбор празги и право торговли с саами. Территория была строго поделена между родами и внутри родов.

Одновременно с развитием феодальных отношений у корелы в XII-XIV вв. происходила феодализация родоплеменной знати веси. Колбяги внесли большой вклад в развитие этого процесса. Видимо, отголосками их колонизационной деятельности в Карелии является часть преданий жителей восточного и северного Заонежья о панах. Согласно легендам, паны жили в укрепленных поселениях-замках на реке Водле, у Повенца и на Городовом острове на Выгозере. Вооружены они были луками и ходили отрядами, покоряя местное население и заставляя его работать на себя. Изгнали этих панов из Заонежья русские.

Действительно, русские летописи отметили ряд походов новгородских князей на колбягов в первые десятилетия XII в. В 1137 г. появился договор новгородского князя Святослава Ольговича с Домом св. Софии (новгородской епископией, впоследствии — архиепископией). В приписке к договору (не позднее 1282 г.) официально оформлялся сбор церковной десятины в Обонежском ряде — землях Посвирья, Межозерья и Заволочья (двинских владениях Новгорода). В частности, десятина собиралась на погостах, названных по именам местной древневепсской знати: «у Пахитка на Паше», «у Пермина», «у Кокорка», «у Тойвота». Следовательно, происходило включение родоплеменной верхушки веси в низовой слой правящей элиты Новгородской земли.

В следующем XIV в. феодализировавшаяся древневепсская знать упоминается в качестве собственников земель в Заонежье. В копии XVII в. сохранилась «Мировая грамота старост Вымоченского погоста, шунжан, толвуян и кузарандцев с челмужским боярином Григорием Семеновичем» 1375 г. В соответствии с соглашением, староста Вымоченского погоста «Артемеи, прозвищемъ Оря, со всем племянемъ, да шунския смерды Иванъ Герасимовъ да Василеи, прозвищемъ Стоиворъ Глебовъ, да Игнатеи, прозвищем Игоча, да Остафеи Перфильевы дети», а также шунжане, толвуяне, кузарандцы и «вси вымоченцы» разграничили свои земли с боярином Григорием. Процесс феодализации знати у веси, однако, не продвинулся столь глубоко, как это имело место у корелы. В грамоте 1375 г. староста Оря не выступает в роли полноправного феодала-вотчинника, господина над зависимым от него населением. Он является лишь главным представителем своего рода («племени») и других жителей.

Очевидно, постоянная военная угроза с запада вынуждала Новгород признавать и даже стимулировать развитие феодальной структуры корелы, своего надежного военного вассала. В отношении веси же, отдаленной от основных ударов шведов, такая политика не проводилась. Тут новгородские бояре сами колонизировали земли Обонежья. Тем не менее наличие частной собственности у древневепсской знати и общин на землю (которая могла отчуждаться и разграничиваться в правовом порядке) также не подлежит сомнению.

Самый ранний этап земледельческой колонизации Обонежской части Карелии связан, однако, не с боярством, а с древневепсским обществом и русскими крестьянами. «Вымоченцы» грамоты 1375 г. носили как вепсские, так и русские имена и прозвища. Видимо, первые являлись выходцами из Имочениц в Посвирье (в новгородском произношении и написании гнездо вепсских селений «в Имоченицах» неизбежно приобретало форму «Вымоченицы»). Оседлые первопоселенцы и дали свое родовое имя всем жителям. Основной поток крестьян — русских хлынул на восток Карелии в XIV в. Но в отдельные наиболее пригодные для ведения сельского хозяйства места: в богатое природным удобрением шунгитом Заонежье, а также на реку Водлу, по которой Новгород осуществлял связь с двинскими владениями, — они проникали и ранее.

Русские селились вместе с вепсскими колонистами на востоке Заонежского полуострова. Судя по говору его коренных жителей, они являются потомками веси с Ояти (южного Посвирья) и русских из Новгородско-Псковской земли. Освоение последними Заонежья началось уже со второй трети XIII в.: местные русские говоры восходят к нерасчлененному еще новгородско-псковскому диалекту древнерусского языка, а такое языковое разделение произошло именно к середине указанного столетия. Интересно, что и в манере пения русских жителей северного берега Онежского озера обнаруживается такая же древняя связь со Псковщиной.

Неожиданное подтверждение ранней даты оседлого земледельческого освоения Заонежья содержат материалы одного следственного дела середины XVII в. Тогда жители Толвуи под присягой показали, что их погост и церковь при погосте были созданы «лет с четыреста» тому назад, то есть как раз в середине XIII в. Толвуяне фигурируют в договоре 1375 г. вместе с соседями с юга кузарандцами и с севера шунжанами. Эти места и названы выходцами с Посвирья Вымоченским погостом — предположительно, по патрономическому названию древнего гнезда поселений веси в Имоченицах. В следующем XV в. новгородские бояре именовали ту же территорию по-своему — Толвуйской землей.

Еще один важный момент сельскохозяйственного освоения Карелии представителями разных этносов связан с церковным подвижничеством и с внутренним соборным устройством Церкви. Храмы на погостах учреждались церковными и светскими властями Новгорода. В то же время основные обязанности по содержанию церковного клира во главе со священником ложились на прихожан. В упомянутом следственном деле середины XVII в. толвуяне свидетельствовали о выделении их предками пахотной земли в пользу клира и нищих стариков-односельчан, оставшихся без попечения детей и живших в «кельях» около церкви. Воеводские следователи установили также, что подобная практика наделения церквей землей и поддержки нищих односельчан («а кормятца-де они от церкви Божьей») издревле существовала во всех без исключения погостах у Онежского озера.

Заботу о своей погостской церкви св. Николая проявили и шунжане в 1470-1480-х гг., наделив церковных людей освободившейся выморочной землей. И в договоре 1375 г., и в Данной грамоте из Шунгского погоста жители названы христианскими крестильными именами и, одновременно, вепсскими и русскими именами и прозвищами.

Такое же смешение крестильных, русских и вепсских имен и прозвищ содержит одна из берестяных грамот, представляющая собой налоговый список XV в. крестьян Водлозерского погоста (в верховьях Водлы).

Информация нескольких независимых друг от друга источников доказывает, что переселенцы в Обонежской части Карелии объединялись по территориальному признаку, а не по этническому, составляя поземельную общину и приход в каждом из погостов. Следовательно, один из главных выводов отечественной историографии — о мирном характере крестьянской колонизации — нуждается в уточнении: такое освоение стало возможным благодаря церковному включению в новые переселенческие общины-приходы людей различной национальности на основе их православного вероисповедания. В Карелии и повсюду на севере Церковь с ее соборным устройством сыграла роль объединяющего и структурообразующего начала.

Приходившие в Карелию переселенцы (и весь, и русские) принесли с собой существовавшее у них общинное устройство, которое продолжало развиваться. В X-XIII вв. прибалтийско-финское население жило как родовыми, так и большесемейными общинами. Во времена с начала крестьянской колонизации Карелии и по XV в. имелись уже и семейные (патронимии), и соседские общины. Русские крестьяне жили соседскими общинами. Так, в описании русско-шведской границы 1621 г. упомянуто «печище» — место обитания карельской большесемейной общины: «у летней дороги старинное печище рижное... Порозерской волости крестьян». Соглашение 1375 г. старосты Ори «с племенем» говорит о патронимии. Данная грамота 1470-1480-х гг. шунжан своей святоникольской церкви обнаруживает сложное устройство территориально-приходской общины («Петре Адкине з детьми и с племенем, Тойвод Идуев з детьми и с племенем,.. Иване Кондратьеве з братьею,... Василей Тимошкине з детьми...»). Обращает на себя внимание, что вкладчики с русскими именами и отчествами селились малыми (с детьми) и большими (с братьями) семьями, а значит, и соседской общиной, а вепсы еще сохраняли семейные патронимии.

Жили семьи крестьян-общинников в отдельных поселениях, состоявших из одного, редко двух дворов, которые при основании не назывались деревнями. В новгородской традиции такие места именовались сиденьями или посиденьями (Яковлево сиденье, Иваново посиденье). Значение данного термина — «починок», то есть новое поселение. Лишь со временем, когда их жители распахивали пашню под поле и огород, поднимали подсеку, обзаводились хозяйством, посиденье-починок становился деревней (деревня Яковлево сиденье, деревня Иваново посиденье). В Обонежье деревни с подобными древними новгородскими названиями концентрировались на Олонецкой равнине, на Заонежском полуострове и на Водле — как раз в районах первоначальной крестьянской колонизации края.

Писцовая книга Корельского уезда 1500 г. сохранила еще одно древнее название поселений — весь (деревни Рекольская весь, Тервозимская весь и др.). В Кореле деревни с такими названиями находились севернее реки Вуоксы. В русском, и вообще в славянских языках слово «весь» означало сельское поселение (например, в литературном клише «по градам и весям» в значении «повсюду»). Но на Новгородчине оно применялось лишь в отношении деревень с нерусским населением, сами же новгородцы-русские именовали свои деревни селами. Очевидно, исконно славянское слово весь, созвучное местному прибалтийско-финскому этнониму, на Севере несколько изменило значение, приобретя этническую окраску.

Большинство крестьян Карельской земли в XV в. составляли уже большие общины-перевары. Термин перевара в Новгородском государстве первоначально обозначал одну из повинностей крестьянских общин — приготовление меда или пива для архиепископа со священниками и челядью во время пастырских поездок владыки. Впоследствии переварой стала именоваться и поземельная (соседская) крестьянская община на государственных землях, выплачивавшая государственные же налоги: «пришли жить перевара... 8 сох», говорится об общине карелов-переселенцев в Ребольскую волость (1511/12 г.).

За малым исключением перевары в Корельской земле находились севернее Вуоксы. Этот район получил наименование Задняя Корела в отличие от Передней Корелы — области южнее Вуоксы. Деление не только отображало дальнее и ближнее географическое расположение двух частей Приладожской Корелы относительно Новгорода, но и было наполнено весомым социально-экономическим смыслом.

Великий Новгород. Гравюра из кн. А. Олеариуса (1656 г.)

Передняя Корела являлась территорией с относительно развитым частнофеодальным землевладением. Тут имелись вотчины (частные владения с феодально зависимым населением) и местных карельских феодалов, и новгородцев, и монастырей, занимавшие большинство ее земель. Даже существовавшая здесь ранее Святская перевара к 1478 г. оказалась поделенной между вотчинниками. Исключение составили перевары в «волостях за владыкою», располагавшиеся в Передней Кореле вдоль границы со Швецией. В Задней же Кореле перевары в «волостях за владыкою» и в «волостях за наместниками корельскими» занимали основную часть ее площади. И не случайно. Великий Новгород считал их земли государственными и отдавал в кормление Дому св. Софии (новгородской архиепископии) и князьям-наместникам, а не в вотчины частным владельцам.

Кормление как феодальный способ государственного обеспечения было повсеместно распространено на Руси. Поэтому уже первого из известных наместников Корелы князя Бориса Константиновича «кормил Новгород Корелою», то есть выделил тут ему государственные земли, обязав их жителей выплачивать князю корм и быть ему подсудными (с уплатой судебных пошлин тому же кормленщику). Подобный порядок существовал и в «волостях за владыкою» (с уплатой корма и пошлин в пользу церкви). Но, независимо от конкретной принадлежности нечастновладельческих крестьянских общин-перевар, само их наличие говорит о вызревании основ государственного феодализма, столь характерного в будущем для Карелии и всего Севера.

В XIV-XV вв. сложилась и структура феодальной ренты — платежей, выплачиваемых зависимым населением вотчиннику или кормленщику. Основную часть податей крестьяне отдавали натурой, главным образом хлебом, а также другими продуктами сельского хозяйства. В Задней Кореле, однако, значительная часть ренты собиралась пушниной и деньгами. Дом св. Софии во главе с архиепископом практиковал сбор хлебных платежей в наименьшем объеме по сравнению с вотчинниками — «из хлеба пятину» (пятую часть урожая). Средней же нормой обложения крестьян оставалась «из хлеба треть». Это обычная доля для феодальнозависимого населения по всей Новгородской земле. Она позволяла натуральному крестьянскому хозяйству существовать, не разоряясь.

Сильная и развитая система государственного управления, военно-вассальная служба местной знати, сохранение свободной от частновладельческой эксплуатации и правоспособной крестьянской общины служат основными показателями тенденции вызревания государственного феодализма на Новгородском Севере. Но в Корельской земле наметилось и другое направление развития — в сторону крепостничества. Правда, оно заметно лишь в некоторых вотчинах, расположенных невдалеке от города Корелы. Тут крестьяне выплачивали основную часть ренты в размере «половья» (половины урожая). Они назывались «половниками». Столь тяжелая зависимость приводила к невозможности ухода от вотчинника, перед которым крестьянин-половник всегда оставался в долгу. В этих хозяйствах практиковалась и барская запашка, то есть обработка части полей крестьянами в порядке барщины. В целом же направление в сторону крепостничества не нашло широкого распространения.

Государственно-феодальные формы освоения превалировали в Корельской земле. Поэтому к 1478 г. даже в Передней Кореле вотчинников из Новгорода было меньшинство, а основную часть владетельных господ составляли карельские мелкие вотчинники. Из новгородских же вотчин в Задней Кореле находились две крайне незначительные волостки (по несколько дворов) боярина и посадника Василия Александровича Казимира и Анастасии, вдовы боярина Ивана Григорьевича.

Новгородских вотчинников представляли в основном житъи люди. Это особая сословная привилегированная группа правящего класса Новгорода, феодально-вотчинные права которой ничем не уступали преимуществам боярства. Их политическим представителем выступал новгородский тысяцкий. К 1478 г. в Передней Кореле находились вотчины братьев Василия и Стефана Балакшиных, Григория Петровича и купеческого старосты Новгорода Марка Панфильевича. По-видимому, житьими людьми являлись также вотчинники Лука Леонтьевич, Петр Кречатников и Исак Леонтьевич.

В противоположность Корельской земле, Обонежская половина Карелии со второй половины XIV в. стала краем по преимуществу боярского землевладения. Вотчины-боярщины аристократии занимали тут 72,7% положенной в подати земельной площади, тогда как Дом св. Софии владел 15,8% земель (на правах «волости за владыкою» в Олонецком погосте и на устье Свири), монастыри и церкви — 10,4%, а потомки родоплеменной знати веси (своеземцы московских времен) — всего 1,1% учтенных земель. Предание об основании села Сумский Посад рисует яркую картину возникновения новых вотчин: переселенцев-крестьян из Новгорода привела с собой Марфа-посадница (вдова посадника Исака Андреевича Борецкого), «и вертела она ими как своей руковицей», то есть самовластно осуществляла права вотчинника. Освоение со второй половины XIV в. новгородским боярством Обонежья совпадает по времени с последним и самым крупномасштабным этапом колонизационного закрепления Великого Новгорода на Севере.

Но большинство земель Обонежья в XIV в. уже были освоены крестьянами, которые попадали в феодальную зависимость от новоявленных вотчинников. Наличие у крестьян общинной организации, однако, давало им определенную защиту и гарантии личной свободы. Общины представляли старосты, заключавшие с боярином-вотчинником соглашение — ряд, где оговаривалась строго определенная норма и структура выплаты ренты. Наличие ряда доказывается текстом берестяной грамоты XIV в. Ею сборщик податей сообщал своему господину, в частности, о том, что сямозерцы не выплачивают положенного оброка, «а плаатяце в томо, что промежи ряду нету». Грамота очерчивает обширную вотчину боярина, разбросанную по разным уголкам Обонежья. В Пудоге, например, бралась празга (видимо, с промысловых угодий), часть владений находилась на Ояти и Сямозере, а в р. Шуе добывалась рыба вотчинной ватагой рыболовов. Такая вотчина наиболее типична для Обонежья.

«Лоскутное», чересполосное расположение вотчинных земель создает впечатление крайне хаотичного освоения Обонежья боярством. Но данные его писцовой книги 1563 г. опровергают такой взгляд. Оказывается, крестьяне даже в XVI в. сохраняли за собой старинные рыболовные угодья, например, на Онежском озере, строго поделенные между боярщинами. Боярщины же эти одновременно объединяли крестьянские общины во главе со старостами. Следовательно, при своем создании вотчины включали несколько целых крестьянских общин; даже будучи разделенными между наследниками, новые боярщины не нарушали целостности каждой из общин, заключившей ряд с вотчинником. Бояре не захватывали общинные земли по принципу «кто где поспел»: чересполосица боярщин возникла из-за первоначально стихийного характера заселения Обонежья крестьянскими общинами.

Продуманность боярского освоения Обонежья доказывается анализом имен новгородских вотчинников. Известно, что правящий класс Новгорода не отличался единством. На протяжении веков сложились две крупные политические группировки боярства, организованные по принципу родства и проживания в определенном конце Новгорода. Одна из них — прусско-плотницкая — включала в себя аристократию Людина, Загородного и Плотницкого концов, а другая слагалась из знати Неревского и Славнинского концов города. Враждуя между собой, группировки, тем не менее, имели равное участие своих посадников и тысяцких в совете Господы (новгородском правительстве) — в соотношении два прусско-плотницких члена правительства против одного неревского и одного славнинского.

Обонежские вотчины разделялись между боярами и примыкавшими к ним житьими и купцами в той же «правительственной» пропорции: в Обонежской половине Карелии прусско-плотницкой группировке принадлежала 31 вотчина, а Славнинскому и Неревскому концам — по 16 боярщин. Таким образом, полностью соблюдался общий баланс интересов при вотчинной колонизации Обонежской Карелии. Бояре ревниво следили за доходами друг друга, ибо от этого зависела экономическая сила концов, а в конечном счете — политическая стабильность самой вечевой республики.

Вотчинники Обонежья из числа житьих (Панфил Селифонтьевич и его сын Марк Панфильевич, Квашнины, Никифор Хмелёв) и купцов (Григорий Есипович, Анания Теряев и др.) принадлежали к верхним слоям своих сословных групп. Общие размеры их землевладения не уступали вотчинам иных бояр. Схожими были и вотчинные порядки в боярских, житьих и купеческих владениях.

Боярщины не выступали экономической основой сельской экономики — первичной ячейкой оставался полностью обеспечивающий себя крестьянский двор. Вотчинники почти не вмешивались в организацию хозяйственного процесса. Управлялись большие боярщины ключниками и посельскими — доверенными лицами вотчинников, которых интересовал доход, определенный рядным договором. Поэтому в вотчинах Обонежья и почти повсюду в Корельской земле отсутствовала барская запашка. В будущем, после присоединения Новгорода к Московской державе, землевладение бояр, местных феодалов и Дома св. Софии, не затрагивавшее основу производства, легко сменилось на черносошное хозяйство крестьянского двора — именно по причине своего надстроечного характера.

Таким образом, даже вотчинный строй Севера, в том числе Карелии, являлся таким же провозвестником государственного феодализма, как и кормления, военная служба знати и крепкие общины.

Важным фактором социально-экономической жизни Карелии выступала торговля. Древние оживленные торговые трассы связывали Новгород и с Севером, и с Приуральем, и с Западом. После ухода колбягов торговлю в восточной Карелии, а через нее и с Двинской землей взяли в свои руки новгородцы. Их именовали обонежскими купцами.

В Корельской земле крупную самостоятельную и посредническую торговлю вели и карелы, и русские. Торговля корелы с Западом существовала уже в XIII в.: папская булла 1229 г. запретила готландцам продавать коней, суда и продовольствие кореле и ижоре. Сами карелы вели торговлю на своих судах-ушкуях, приспособленных для плавания по бурным водам Ладоги. На судах же карелы торговали из подконтрольного им восточного берега Ботнического залива Балтики с иностранными портами, вплоть до Таллинна. Лишь во второй половине XIV в. шведы повели борьбу с морскими купцами-карелами и вытеснили их из Восточной Приботнии. Но торговля через г. Корелу продолжалась. Так, во время 25-летней блокады Ганзой Новгорода во второй четверти XV в. вечевая республика успешно осуществляла западную торговлю по Вуоксе, через Корелу и Выборг, а не по Неве. Несомненно, городчане Корелы участвовали в ней в качестве посредников.

Материалы новгородских грамот на бересте подтверждают наличие крупных торговцев среди карелов. Одна из грамот (рубеж XIV-XV вв.) повествует о грабежах карельских купцов у озера Оривеси в Приботнии шведскими подданными. В частности, некий Питин сын, Игал и Микита лишились товаров на значительную по тем временам сумму в 14 рублей. Другая грамота XIV в., уже новгородского сборщика податей, отметила высокий налог, выплаченный «Муномелом в Куроле Игалиным братом». Если последний являлся братом Игала предыдущей грамоты, то следует признать высокий социальный статус богатых карельских торговцев — принадлежность их к «пяти родам корельских детей», почти монопольно торговавших и с саами. Предположению не противоречит и еще одна грамота того же времени, указавшая некоторые виды товаров, привозимых карелами с запада — «водмол» (немецкое сукно для пошива верхней одежды) и «хери» (керси — английское грубое сукно).

Среди карельских торговцев встречались и незнатные купцы, жившие в деревнях. Например, в Сердовольском погосте (то есть в округе старинного торгово-ремесленного городища Паасо) насчитывалось 22 таких купца-крестьянина (данные на 1500 г.). Но занятие торговлей еще не распространилось широко среди жителей всей Карелии, не сделалось их привычным занятием, так как значительная часть населения оказалась в частнофеодальной зависимости от своих господ-вотчинников, которые предпочитали получать натуральную подать. Зачастую и государственные налоги выплачивались натурой (пушниной). Таким образом, при власти Господина Великого Новгорода в Карелии товарно-денежные отношения еще не получили широкого развития, не затронули основную массу рядового населения.

Социально-экономическая эволюция Карелии X-XV вв. привела к образованию достаточно развитого феодального общества. Оно включало как различные категории феодально зависимого населения, так и самих господ — и местных, и новгородского происхождения. Вызревание феодальных отношений брало начало прежде всего во внутреннем общественном и экономическом подъеме, в ходе которого происходило этническое становление карельского и вепсского народов. Они вместе с русским крестьянством проводили сельскохозяйственную колонизацию земель Карелии. Но динамика и направленность местных общественно-экономических, демографических и этнических процессов в немалой степени зависели от политической жизни Великого Новгорода. Иными словами, коренные изменения в общественном устройстве тесным образом увязывались с государственным управлением и организацией края в составе Новгородской феодальной республики.