Мы выехали из поселка и спустились по поросшему вековыми ивами пологому берегу на скованный льдом приток, который привел нас к реке, подобно тому как людная боковая улица ведет к главной городской магистрали. Приближалась пора ледохода: через считаные недели все вокруг переменится. Поскольку поселки Самарга и Агзу связывала только река, в период ледостава жители Агзу оказывались отрезаны от мира. Ежегодное вынужденное заточение продолжалось до тех пор, пока весеннее половодье не уносило последнюю льдину в Татарский пролив. Благодаря паводкам у охотников и рыболовов появлялось время, чтобы зачехлить снегоходы, убрать ледобуры и проверить, в исправном ли состоянии лодки.

Сергей вел снегоход по накатанному пути посередине замерзшей водной артерии: он знал, что если до нас здесь уже кто-то ездил, то лед достаточно прочный. Мы миновали то место, где накануне рыбачил старик Амплеев, и описали крутую дугу в обход горного отрога – я вспомнил этот каменистый и вытянутый, как палец, выступ, который заметил еще с вертолета. За поворотом долина сделалась заметно шире. Здесь в Самаргу впадала речка Сохатка, и два русла, перемежаясь, петляли между хвойных и широколиственных деревьев, среди которых попадались довольно большие. По неопытности я тогда еще не понимал, что это идеальное место для рыбных филинов.

Рыбным филинам приходится тщательно выбирать территорию: участок реки, где летом отлично ловится рыба, зимой может быть скован льдом, поэтому они ищут протоки с подводными ключами или природными горячими источниками, которые повышают температуру воды достаточно, чтобы жизненно важная полынья не замерзала круглый год. Такие места пары рыбных филинов считают своими и защищают их от посягательств собратьев.

Именно сюда приезжали Сергей с Шуриком накануне, и, хотя им не удалось обнаружить следов присутствия рыбных филинов, Сергей считал, что поиски в этом районе стоит продолжить. Он хотел получше обследовать прилегающий к Сохатке лес, а с наступлением темноты послушать, не затокует ли где филин. Мы прибыли на место и встали на лыжи. Русские охотничьи лыжи{27} длиной около 1,5 метра и шириной приблизительно 20 сантиметров в чем-то схожи со снегоступами. Смысл в том, чтобы передвигаться шаркающим шагом, а не развивать скорость, при этом их простые крепления в виде петли, в которую просовывается нога, допускали ограниченную маневренность. Чтобы увеличить сцепление с поверхностью, охотники традиционно подбивали лыжи полосками из шкуры благородного оленя, но мы использовали с этой целью синтетические камусы, которые я привез с собой из Миннесоты.

Преодолевая метровые сугробы на охотничьих лыжах, я чувствовал себя неуверенно и пока еще мало что понимал в поисках рыбных филинов, поэтому следовал по пятам за Сергеем, который проворно передвигался среди деревьев. Мы петляли по лесу кругами, то удаляясь от Самарги, то вновь приближаясь к ней. Стоял прекрасный день, но отсутствие следов рыбного филина угнетало меня. Сергей же, похоже, не сомневался, что мы что-нибудь здесь найдем. Вновь вернувшись к тому месту, где протоки Сохатки перемежаются с Самаргой, мы пошли вдоль небольшого острова меж двух речных проток, едва подернутых ледком. Я заметил прошлогоднее обветшавшее гнездо какой-то воробьиной птички, которое пряталось в защищавшей его гуще ветвей теперь уже голого кустарника, и нагнулся, чтобы получше его разглядеть. Чаша из земли и травинок была аккуратно выстлана изнутри мягкими перьями, которые птичка отыскала где-то, чтобы утеплить гнездо. Я вынул одно из них, потрепанное временем и непогодой длинное перо из грудного оперения хищной птицы, возможно даже совы. И когда показал его Сергею, тот одарил меня золотозубой улыбкой.

– Это же перо рыбного филина! – воскликнул он и поднял вверх руку с трофеем, подставляя его лучам послеполуденного солнца. – Я знал, что они здесь есть!

Перо длиной в половину его ладони было старым и грязным: на него налипли соринки, опахало растрепалось. Но находка имела большое значение.

Мы повнимательнее изучили гнездо. Там оказалось довольно много перьев рыбного филина, и, скорее всего, они были найдены неподалеку, потому что воробьиные птицы обычно собирают строительные материалы возле своих гнезд. Вдохновленные удачей, мы решили разделиться, когда будем слушать рыбных филинов. До наступления сумерек оставалось около часа, и Сергей решил отправиться ниже по течению, в дальний край речной долины, чтобы расширить охват нашего исследования. Он планировал спуститься по реке на два-три километра, а на обратном пути заехать за мной. В прозрачном зимнем воздухе рев удаляющегося снегохода разносился на большие расстояния, и я отчетливо слышал гул его мотора после того, как он давно уже скрылся из виду.

Легкий ветер шевелил верхушки деревьев, трепал голые кроны осин, берез, вязов и тополей, время от времени набирая силу, пикировал и проносился над замерзшей рекой. Я вслушивался в его завывания, надеясь различить на их фоне характерное уханье рыбного филина. Рыбные филины кричат с частотой{28} не выше 200 Гц, в том же диапазоне, что и бородатая неясыть, и в два раза ниже, чем виргинский филин. Частота настолько низкая, что аппаратура не всегда способна уловить звук. На записях, сделанных мною позже, голос филина всегда звучал неясно и приглушенно, будто издалека, даже если птицы в этот момент были где-то поблизости. Низкая частота вокализации имеет свои преимущества: она гарантирует, что звук не затеряется в дремучем лесу и его будет слышно на расстоянии нескольких километров. Особенно это актуально зимой и ранней весной, когда деревья еще не оделись листвой и морозный воздух способствует распространению звуковых волн.

Дуэт – это и территориальный сигнал соседям, и клятва верности друг другу. Частота дуэтов соответствует годовому циклу{29}, при этом наиболее активные вокализации происходят в феврале, в период размножения. Эти концерты порой длятся часами, и их можно слышать всю ночь. Однако в марте, когда самка уже высиживает яйца, подобные призывы раздаются только в сумерках, поскольку птицы стараются не выдавать расположения своего гнезда. После того как птенцы вылупятся и оперятся, дуэты возобновляются с новой силой, но к лету их количество опять идет на убыль до следующего сезона размножения.

Ветер крепчал, и я забеспокоился, что теплая куртка не спасет меня, если я останусь неподвижно стоять посреди снежного поля. Метрах в ста от себя я заметил массивное бревно, наполовину погребенное под снегом, – большое дерево, поваленное когда-то ураганом и принесенное сюда половодьем. В снегу у основания ствола я вырыл небольшое углубление и пристроился там, чтобы укрыться от ветра; в тени за корнями я стал почти невидим.

Просидев примерно полчаса, я принялся с таким удовольствием грызть остатки леденцов, что не услышал приближения косули. Она внезапно появилась всего в пятидесяти метрах от меня и поскакала вверх по течению реки, стараясь удержаться на твердой поверхности льда, а за ней по пятам неслась охотничья собака. Тяжело дыша, косуля достигла глубокой полыньи, которая была около трех метров в ширину и пятнадцати метров в длину, и без промедления плюхнулась в воду. Вероятно, она собиралась перепрыгнуть на другую сторону, но слишком поздно поняла, что у нее не хватит на это сил. Собака, лайка, резко остановилась и зарычала, скаля зубы. Я замер на месте. С моей низкой точки обзора среди корней дерева я мог видеть только голову косули – морда задрана кверху, ноздри раздуваются, – она плавно покачивалась на гладкой поверхности воды. Животное сделало попытку плыть против течения, но потом сдалось, его понесло, словно лодку без руля, к ближнему краю полыньи и затянуло под лед. Я встал, чтобы получше разглядеть происходящее, но увидел только открытую рану тихой, стремительной воды. Я представил себе косулю: она где-то там, подо льдом, во мраке. Вдох – и вода заполняет ее легкие. И вот уже очередная жертва Самарги безмятежно плывет в сторону моря – зима и деревенские собаки уже не имеют значения. Заметив мое движение, лайка повернулась ко мне, ее прижатые уши и дрожащая морда выражали вопрос. Поняв, что перед ней незнакомец, она вновь переключила внимание на промоину во льду и, обнюхав ее, припустила назад в сторону устья.

Я вернулся в свою нору под деревом, ошеломленный тихим коварством этих мест. Здесь, на Самарге, существование по-прежнему протекало по принципу первобытной дихотомии: сытый или голодный, теплый или холодный, живой или мертвый. Малейшего отклонения достаточно, чтобы качнуть весы и перейти из одного состояния в другое. Местный рыбак тонет только потому, что выбрал неудачное место для рыбалки. Косуля ускользает от хищника только для того, чтобы погибнуть, допустив оплошность. Черта между жизнью и смертью измеряется здесь толщиной льда на реке.

Слабое дрожание воздуха отвлекло меня от этих мыслей. Я подался вперед и снял шапку, чтобы лучше слышать. После продолжительного затишья я услышал тот же звук: далекие приглушенные вибрации. Неужели рыбный филин? Должно быть, он далеко-далеко, где-то в долине реки Сохатки, и я смог уловить только одну-две ноты, а не четыре, как ожидал. Мои представления о звуках, которые издает рыбный филин, ограничивались хриплыми подражаниями в исполнении Авдеюка и Сурмача, правдоподобность которых было сложно оценить, не имея возможности сравнить их с оригиналом. То, что я слышал теперь, ни на что не походило. Может, это одинокий рыбный филин, а не пара? Или обыкновенный филин, а не рыбный? Но у этих сов голоса были выше, чем те, что я слышал, и они не пели дуэтом{30}. Звук повторялся снова и снова с интервалом в несколько минут, пока происходил постепенный, почти неуловимый переход между днем и ночью. С наступлением темноты уханье прекратилось.

Донесшееся с низовий реки волнообразное пронзительное завывание мотора сообщило мне, что возвращается Сергей, и вскоре показался снегоход, который освещал путь бледным лучом единственного фонаря.

– Ну что? – ликуя спросил Сергей, когда я вышел ему навстречу. – Ты слышал их?

Я неуверенно сказал, что вроде слышал, но только одну птицу. Он помотал головой:

– Их было две, дуэт! Просто у самки голос еще ниже, чем у самца, и от того хуже слышен, вот ты, наверное, и пропустил.

У Сергея был очень чуткий слух: он уверенно различал доносившиеся издалека дуэты, тогда как я улавливал лишь высокое, с присвистом уханье самца. Впоследствии, даже когда я не сомневался, что птица всего одна, мы подкрадывались поближе, и только после этого я мог расслышать самку. Рыбные филины – оседлые птицы{31}, они не покидают своих мест ни в летний зной, ни в зимнюю стужу, так что, если мы слышали дуэт, это означало, что пара здешняя. Эти птицы – настоящие долгожители{32}: известны случаи, когда в дикой природе рыбные филины достигали возраста 25 лет и старше, поэтому поющая пара, скорее всего, из года в год находилась на одном и том же месте. Но если раздававшиеся крики принадлежали одной птице, то это мог быть одинокий самец, подыскивающий себе территорию или пару. И окажись, что именно такого мы слышали сегодня, никакой уверенности, что он будет здесь на следующий день и уж тем более через несколько лет, быть не могло. Для изучения популяции нам требовались постоянные пары: птицы, которых мы могли бы отслеживать.

Я рассказал Сергею о косуле и лайке.

Он сплюнул и скептически покачал головой.

– Я проходил мимо этой собаки! И встретил ее хозяина, который рыбачил ниже по реке. Он сказал, что только сегодня его упряжка собак убила пять косуль и трех оленей! Жалуется, что городские толстосумы всю зиму летают в Агзу охотиться на оленей, отчего, мол, и лес опустел. А между тем оставленная им без присмотра собака загнала одно из животных под лед!

В Агзу мы возвращались молча.

Вечером мы опять принимали гостей, но на этот раз их было меньше, чем в предыдущие дни. Среди прочих к нам заглянул и Лёша, очкастый охотник, который, как и два дня назад, опять был потрясен, узнав, что я американец. Он совсем забыл, что уже беседовал со мною раньше, и доверительно сообщил, что его запой длится дней десять-двенадцать.

– Два дня назад он говорил то же самое, – прошептал я одному из деревенских старожилов, небритому русскому в хаки.

Тот рассмеялся в ответ:

– Лёша уже неделю повторяет, что пьет «десять-двенадцать дней»! Трудно сказать, сколько на самом деле он в запое.

Я вышел из избы, чтобы немного проветриться. Небритый старожил присоединился ко мне и закурил сигарету. Он стоял совсем рядом, плечом к плечу на узкой тропинке, ведущей к дощатой уборной, и чуть заметно покачивался в темноте из-за выпитой водки и неровного снега под ногами. Он стал рассказывать мне про годы жизни в Агзу: про то, как еще в молодости приехал в эти дикие края и как остался здесь навсегда, потому что уже не представлял для себя другой жизни. Ясное небо было усыпано звездами, сквозь непрерывное гудение работающего рядом дизельного генератора периодически доносились завывания деревенских собак. Пока он говорил, послышалось какое-то непонятное шипение, и я с изумлением увидел, что он расстегнул ширинку и справляет нужду всего в паре шагов от меня: он упер одну руку в бок, а другой с зажатой между пальцев сигаретой скреб себе шею, все это время продолжая рассказ о своей любви к Самарге.