Мы с Сурмачом приехали в аэропорт Владивостока встретить моего научного руководителя, доктора Роки Гутьерреса, который прилетал в Приморье вместе со своей женой Кейти, чтобы помочь нам с полевыми работами на Амгу. Пока мы ждали их у таможенного контроля, Сурмач высказал сомнения по поводу составленного мной маршрута поездки. Нам предстоял путь в 1000 километров на север от Владивостока, к бассейнам рек Амгу и Максимовка, где мы с Сергеем собирались довести до конца исследования особенностей растительного покрова и водоемов в местах обитания филинов. Сурмач никогда раньше не видел Роки, но опыт общения с иностранцами подсказывал ему, что в большинстве своем они рохли и неженки, не способные терпеть неудобства вроде роя мошкары, отхожего места под кустом и уж тем более сочетания мошкары с отхожим местом под кустом, а ведь именно это ждало их на севере Тернейского района. Я заверил Сурмача, что Роки испытывает извращенное удовольствие от разного рода страданий и предпочитает не обращать внимания на всяческие неудобства. Но окончательно его сомнения улетучились только при встрече, когда загрубевшие ладони Роки и спортивное телосложение Кейти убедили Сурмача в том, что эти люди вполне приспособлены к простой жизни в походных условиях. В свои шестьдесят с небольшим Роки чем-то напоминал полярную сову: коренастый, с большими глазами под шваброй седых бровей. Худощавая, спокойная, аккуратная Кейти была примерно одних лет с мужем.

Сергей как раз приехал во Владивосток за запчастями для внедорожника, и мы отправились на север, в Амгу, вместе с ним. Весенние паводки разрушили с десяток мостов между Амгу и Тернеем, оставили промоины на дорогах и на целый месяц отрезали жителей Амгу от остального мира. Конечно, кое-что из продовольствия доставляли вертолетом и по морю, но по большей части невозмутимые жители поселка неплохо справлялись сами: добывали зверя на охоте и гнали самогон, пока поставки продуктов не восстановились. Дорогу до Амгу построили только в середине 1990-х годов, поэтому местное население все еще помнило, как здесь жили до ее появления.

Наш путь пролегал по залатанной трассе, через новые бревенчатые мосты. Недавний косметический ремонт обнажил острые углы щебня, и мы дважды видели на обочине машины, а в них сидели и курили недовольные пассажиры, пока водитель менял колесо, пока и у нас не пробило шину. Сергей и Роки заклеивали дыру, я стоял рядом, лузгал семечки и смотрел на них, щурясь от яркого солнца. Мы уже садились в машину, когда Роки заметил темную точку в небе; направив на нее свои бинокли, мы разглядели горного хохлатого орла, который плавно парил в теплом воздухе. Этот хищник отличается внушительными размерами и многочисленными полосками на хвосте. О распространении вида на территории Приморского края почти ничего не известно, но их достаточно много в бассейнах рек Кема и Максимовка – в 2006 году мы с Сергеем искали там рыбных филинов и часто натыкались на перья этих орлов или останки их добычи.

До Амгу мы добрались поздно вечером и сразу отправились к Вове Волкову, чей отец однажды чуть не погиб в открытом море. Вова и его жена Алла радушно встретили нас и разместили Роки и Кейти в одной из комнат своего дома. Наутро нас ждало типичное для их семьи угощение, о котором Роки до сих пор восторженно вспоминает как об одном из лучших завтраков в своей жизни. Огромную чашу с лососевой икрой окружали масло, колбаса, помидоры, свежий хлеб и жареная рыба, на сервировочной тарелке дымились приготовленные на пару фаланги камчатского краба, а рядом стояло внушительных размеров блюдо с кубиками вяленого мяса лося. Все это в изобилии водилось в лесах, реках и морях неподалеку от Амгу, но для нас, людей приезжих, это были настоящие деликатесы.

После завтрака Роки со смущенным видом отвел меня в сторонку.

– Это правда, что вашего друга зовут Вульва? – спросил он в полный голос, полагая при этом, что его никто не слышит.

Проблемы со слухом начались у него со времен армейской службы, и он не всегда мог различить лингвистические нюансы и приемлемую громкость.

– Нет, Роки. Его зовут Во-ва.

Он вздохнул с облегчением.

Прежде чем переехать на Средний Запад, в Миннесоту, Роки и Кейти много лет прожили на севере Калифорнии, и теперь, путешествуя по Приморью, они то и дело отмечали сходство этих мест со своей далекой родиной. Что примечательно, у жителей Приморского края также бытовал миф, что Владивосток – это Сан-Франциско Дальнего Востока{146}, учитывая, что оба города стоят на холмистых берегах заливов в северной части Тихого океана; и любознательные русские меня не раз спрашивали, действительно ли они похожи. Обычно я лукавил и говорил, что никогда не был в Сан-Франциско, заменяя правдивость деликатностью. Владивосток, многонациональное детище царской России, за годы советской власти отнюдь не похорошел. Он получил статус закрытой военно-морской базы Тихоокеанского флота, и иностранцам запретили приезжать в город, который когда-то славился своим международным характером. Любая память о царских временах подавлялась{147}, порой нарочито грубо: например, в православное воскресенье 1935 года власти снесли великолепный православный храм. Когда в середине 1990-х годов я впервые приехал во Владивосток, от былой белизны фасадов уже ничего не осталось, они осыпались и требовали ремонта, повсюду на улицах зияли открытые люки, крышки которых растащили на металлолом, а в кустах у вокзала лежал труп. К счастью, с тех пор произошли перемены к лучшему. Здания отреставрировали, а многие из прекрасных памятников царской эпохи отстроили заново. Бульвары, рестораны и музеи заметно украсили город.

Погостив у Волковых, мы отправились к рекам Амгу и Максимовка, чтобы обследовать растительный покров на пяти расположенных там участках рыбных филинов; все это время мы жили в палатках. Роки и Кейти, не жалея сил, занимались сбором данных о растениях, а мы с Сергеем по очереди надевали водолазный костюм и считали рыб. Сергей брал с собой в воду острогу на тот случай, если ему вдруг встретится достаточно крупный экземпляр лосося, и огорчался, что с добычей не везет. Как-то раз, вынырнув из воды, я увидел на берегу, всего в нескольких метрах от себя, косулю, которая уставилась на меня в полном недоумении. Гладкий черный костюм, объемная маска и синяя дыхательная трубка – ни с чем подобным она еще не сталкивалась. Наконец, признав во мне человека, она помчалась в лес.

Мы провели несколько дней на реке Щербатовке. Мост через Амгу опять смыло в море, поэтому мы перебрались на другой берег по мелководью, чтобы заночевать в Вовиной сторожке, знакомой нам по экспедиции 2006 года. Избушка пряталась в высокой траве. Я нашел под свесом крыши серп и выкосил перед домом широкую лужайку: не хотелось бы насобирать на себя уйму клещей, да и нам с Сергеем требовалось место для палаток. Мы решили спать под открытым небом, а Роки и Кейти предложили занять топчаны в сторожке. На ужин у нас была уха – рыбный суп из картофеля, лука, укропа и форели, которую днем поймал Сергей, – в сопровождении умеренной порции водки и хорошей беседы.

На следующий день мы обследовали растительный покров и состояние реки на участке жившей здесь пары и поехали к верховьям Щербатовки по новой лесовозной дороге в надежде, что найдем там другие территории рыбных филинов. Дорога была хорошей и, к удивлению Сергея, шла мимо второй Вовиной сторожки, которую мы остановились осмотреть. Когда мы приезжали сюда в 2006 году, дорога заканчивалась километрах в пяти от домика, и его аскетичное убранство объяснялось именно этим: всю имевшуюся здесь мебель Вова притащил на себе. Обстановка здесь состояла из деревянных нар, прибитых низко над грязным полом, колоды вместо стула и маленькой железной печки – по сравнению с этим нижняя сторожка казалась чуть ли не курортом. Дневной свет пробивался в узкое, как щель, оконце, освещая царивший внутри хаос. Я подумал: стоит просто заглянуть туда – и подхватишь какой-нибудь хантавирус, и, конечно, Роки и Кейти отказались там ночевать. Поэтому мы нашли неподалеку, ближе к Щербатовке, полянку и разбили на ней лагерь.

Поставив палатки, мы пошли осмотреться. Сначала наткнулись на давнишние следы бурого медведя на грунтовой дороге, а потом увидели трехпалого дятла, который старательно стучал клювом по стволу пихты, выискивая там насекомых. Окружающий лес сильно отличался от привычных мне прибрежных чащ с их разнообразной растительностью, а из деревьев здесь в основном встречались пихты и ели. На устланных одеялом мха склонах раскинулись нехоженые хвойные дебри, поросшие бородатым лишайником. Все вокруг было мягким и душистым. В тиши таких лесов обитает пугливая кабарга, причудливое животное, которое питается лишайником. Этот маленький зверек с большими ушами весит немногим больше таксы и кажется постоянно наклонившимся вперед из-за непропорционально длинных задних ног. У самцов кабарги нет рогов, только длинные изогнутые клыки, выступающие из-под верхней губы. Некоторая несуразность внешности делает их похожими на плод чьей-то изощренной фантазии, на северо-восточную версию кроленя{148}, и каждый раз при встрече с ними мне на ум приходит образ кенгуру-вампира.

Когда мы возвращались в лагерь, Роки обнаружил на песчаном берегу реки еле заметные, но вполне узнаваемые следы – за всю поездку ему так и не удалось посмотреть на рыбных филинов вблизи. Я обратил внимание, что вокруг мало подходящих для гнезд деревьев: насколько я мог судить, жившие на Щербатовке филины лишь временами наведывались к окраинам своей территории, чаще всего осенью, когда нерестилась форель. Вечером Сергей и Роки решили скоротать время перед сном, по очереди имитируя крики длиннохвостой неясыти, а заодно испробовать принадлежащий Сергею манок на благородного оленя. Русские охотники мастерят такие приспособления, сворачивая рожок из длинных кусков бересты, для привлечения самцов благородного оленя. Безмолвие долины огласил будоражащий звук, напоминающий мощный, сверхъестественный рев обуреваемого гормонами самца во время осеннего гона.

Сергей проникся к Роки дружескими чувствами и высоко оценил его охотничью этику и глубокое презрение к пустословию. Кроме общего научного интереса и любви к охоте, Сергея с Роки роднили воспоминания об армейской службе.

– Я провел некоторое время в Японии, откуда следил за радиопереговорами русских военных, – ответил Роки на вопрос Сергея о том, служил ли он в армии.

Я переводил его слова.

– Вот это да! – с интересом отозвался Сергей.

Оказалось, он нес службу на Камчатке, недалеко от Японии, и в его задачи входило отслеживать радиопереговоры американцев. Коллеги кивнули друг другу и улыбнулись тому, что в годы холодной войны занимались одним и тем же.

Данные, которые мы собрали на гнездовых и охотничьих участках филинов{149}, многое прояснили. Так, например, на гнездовом участке рыбных филинов обязательно росли вековые деревья, и не имело особого значения, что еще вокруг. Мы с равным успехом обнаруживали гнездовые деревья и в глухой чаще, и рядом с поселками. Похоже, для филинов имело значение только наличие большого дупла, где можно спокойно высиживать птенцов.

Обследование рек принесло более неожиданные результаты. Получалось, что рыбные филины чаще охотятся там, где старые деревья подступают близко к воде. Когда речь шла о гнездах, потребность птиц в лесных исполинах не вызывала недоумения, но почему для них был так важен возраст росших у реки деревьев? Я долго думал над этим вопросом и много читал, пока наконец не нашел возможное объяснение: старый лес нужен не самим филинам, а лососю.

Когда поваленное грозой или ветром молодое деревце падает в широкую реку, его бесследно уносит течением. И наоборот, когда высокое дерево падает в мелкую речушку или узкую протоку, оно становится препятствием. Случается, такой исполин полностью преграждает реку, и стремительный поток начинает искать обходной путь. Иногда вода скапливается за образовавшейся плотинкой и потом каскадом переливается через нее, а иногда берет новое направление и струится по пойменному лесу, следуя по пути наименьшего сопротивления. Упав в реку там, где течет единое, цельное русло, могучее старое дерево может положить начало появлению пестрого водного ковра из глубоких бочагов, заводей и мелких стремительных ручейков. Обилие разных по своей природе водоемов привлекает сюда лосося. В тихих, безопасных затонах подрастают мальки и молодняк симы, которые становятся главной добычей рыбных филинов в зимнее время года. Но настоящее пиршество у этих птиц начинается летом, когда взрослая сима устремляется на нерест и мигрирует из Японского моря в главные русла рек с их стремительным течением и галечным дном. Филины не случайно выбирают участки реки, окруженные старыми деревьями, которые рано или поздно упадут в воду: там хорошо ловится рыба.

Закончив обследовать окрестности Амгу, мы отправились обратно на юг. Мы часами ехали по грунтовой лесной дороге и были уже на полпути к Тернею, когда перед нами откуда ни возьмись появился незнакомец и отчаянно замахал руками. Сергей ударил по тормозам. Проигнорировать столь явный призыв о помощи здесь, вдали от населенных пунктов, было нельзя. Я опустил стекло, и мужчина подбежал к нам, тяжело дыша.

– Ребята! – прокричал он с нескрываемой паникой в глазах. – Ребята! У вас сигаретки не найдется?

Меня обдало тяжелым запахом перегара. Сергей вытряхнул из пачки несколько сигарет и, перегнувшись через меня, протянул их незнакомцу.

– Вот, держи на здоровье, – сказал он, используя расхожее русское выражение, которое в этих обстоятельствах звучало забавно.

Незнакомец окинул его хмурым взглядом:

– А больше расщедриться нечем?

Сергей сунул ему оставшуюся пачку. Сделав несколько глубоких затяжек, незнакомец немного успокоился и предложил:

– Может, выпьем по маленькой, ребята?

Поспешив прочь, мы с Сергеем скоро выбросили эту встречу из головы, а Роки с Кейти еще долго пытались понять, что же произошло.

Наутро после возвращения в Терней один мой знакомый организовал для нас с Роки и Кейти морскую прогулку на моторной лодке по Японскому морю и повез вдоль побережья на север. Обычно для этого требуется получить особое разрешение, поскольку здесь начинается пограничная зона, но у нас за штурвалом стоял отставной сотрудник ФСБ, или Федеральной службы безопасности, который заранее уладил все формальности. Море встретило нас спокойствием, мы вышли из устья реки Серебрянки и поплыли вдоль берега, вздымая в небо стаи японских бакланов и минуя ржавые громады двух кораблей, которые так и не вернулись в порт. Я любовался красотами этих склонов зимой 2006 года, когда летел на вертолете в Агзу, а теперь, летом, смотрел на струйки водопадов, которые скатывались вниз, петляя в узких расселинах и исчезая в нагромождениях валунов у самой кромки воды. Молодой белоплечий орлан, самый крупный из орланов в мире, покружил в тихом воздухе над скалами, а потом вдруг сложил крылья и исчез. У взрослых орланов черное оперенье c белоснежными подпалинами на плечах, хвосте и лапах; они гнездятся на северных оконечностях Охотского моря. Но их можно встретить и к югу от основного ареала: в Приморье, Японии и на Корейском полуострове.

Примерно в шести километрах от Тернея наша легкая синяя лодка миновала урочище Абрек, часть Сихотэ-Алинского биосферного заповедника, где водится амурский горал – редкое, забавное, похожее на козу животное, обитающее в прибрежных скалах. Мы спугнули целую семью из семи особей – даже наш провожатый, отставной офицер ФСБ, никогда не видел столько горалов сразу. Во время путешествия он курил и показывал нам мысы, которые были хорошо видны с моря в этот необыкновенно ясный день: мыс Надежды, мыс Русский, мыс Маячный. Название последнего он произнес с особой интонацией и после этого как-то слишком уж пристально посмотрел мне в глаза. Я кивнул, делая вид, что понял. Мыс Маячный – знаю, знаю.

– Помните это место? – он изо всех сил старался перекричать гул мотора и продолжал с любопытством сверлить меня взглядом.

– Нет, – сдался я наконец.

Я не понимал, к чему весь этот странный разговор.

– Мыс Маячный. В 2000 году вы приезжали туда в летний лагерь «Урагус» вместе с Галиной Дмитриевной.

Я улыбнулся и закивал с видом, что благодарю его за напоминание, но сам похолодел от его слов; если бы не ветер, он наверняка заметил бы, что руки у меня покрылись гусиной кожей. Примерно десять лет назад я провел на этом мысе две недели в качестве добровольца Корпуса мира. Я, конечно, забыл об этом, но сотрудник ФСБ под видом дружеского разговора дал понять, что обо мне помнят. Скоро нам пришлось пристать к берегу и вычерпать воду, скопившуюся на дне дырявой лодки, и все это время мне не давала покоя мысль: а что еще, интересно, знает обо мне ФСБ.