Ночи тянулись бесконечно, глубокую зимнюю тишину изредка нарушали похожие на взрывы петард хлопки – это в трещинах стволов расширялся лед, когда с заходом солнца резко падала температура воздуха. Самка рыбного филина была неуловима, как призрак. Каждую ночь мы слышали ее перекличку с самцом, но на экране монитора птица появилась лишь однажды: она попалась в ловушку, но сумела выпутаться раньше, чем мы добрались до нее, – единственный филин, которому это удалось. С тех пор она пропала. Должно быть, она летала охотиться к другому, неизвестному нам участку. И судя по филинам с Кудьи, он мог находиться довольно далеко.

Мы жили в лесу около месяца и изо дня в день выполняли одну и ту же работу, не получая при этом почти никаких результатов. После утомительных ночных дежурств в засаде мы с Катковым грузили тяжелые аккумуляторы в рюкзаки и тащили их в ГАЗ-66 для подзарядки. Днем мы ремонтировали ловушки или бродили по лесу в поисках рыбных филинов, а к ночи относили аккумуляторы обратно в палатку, проверяли исправность ловушек и до утра сидели в засаде, согнувшись в три погибели.

Монотонность полевого сезона и одолевшую нас усталость скрашивал окольцованный нами молодой филин, который регулярно наведывался к садку. Я с увлечением следил за его охотничьими повадками и каждую ночь с нетерпением ждал его возвращения. Мало кому из жителей России доводилось видеть, как взрослый рыбный филин сидит в гнезде или охотится, а понаблюдать за молодняком и вовсе удавалось единицам: мы стали первыми свидетелями того, как молодая особь учится самостоятельно добывать себе пищу. Обычно птица прилетала после захода солнца. Мы смотрели, как она бродит по мелководью, освещенная невидимыми инфракрасными лучами нашей камеры, как медленно шагает с важным видом. Филин часто останавливался, присматриваясь к воде, а потом ловко бросался в атаку. Что интересно, он лишь периодически вытаскивал рыбу из садка, словно знал, что это эфемерная возможность и надо учиться добывать пищу самостоятельно. Временами он разгребал когтями мелкие камешки у самой кромки воды и принимался сосредоточенно рассматривать образовавшуюся ямку. Поначалу его поведение озадачило меня, но когда я обнаружил, что на дне мелкой речки полно спящих лягушек, то понял: молодой рыбный филин ворошил гальку в надежде извлечь одну из них.

Ночные бдения с Катковым изматывали нас обоих. Мы по 12 часов подряд неподвижно сидели бок о бок в палатке без видимого прогресса. Как-то ночью мы сидели в свете тусклого монитора, натянув на головы шапки и накинув поверх зимних курток спальные мешки, и вдруг Катков принялся рассказывать мне про свой уринальный фетишизм. Он коллекционировал фотографии эротических и необычных писсуаров, среди которых были фаянсовые гениталии, разинутые рты и бюсты Гитлера. Потом он заговорил о том, как любит пускать струю на всяческие примечательные объекты или непосредственно с них. Мне вспомнилось, как однажды мы сделали привал, чтобы полюбоваться янтарными лучами заходящего солнца на горном склоне, и Катков признался, что не прочь помочиться оттуда. Теперь, когда я получше узнал своего коллегу, мне стал понятен смысл его случайных на первый взгляд слов. Путешественник Владимир Арсеньев писал{139}, что в начале XX века китайские охотники в Приморье восходили к вершинам, чтобы стать ближе к богам; Катков же, наоборот, взбирался на них, чтобы опорожнить мочевой пузырь. В конце концов мне надоело его слушать.

– Знаешь, Катков, – начал я, – наверно, птица не прилетает из-за нашей бесконечной болтовни. Думаю, нам стоит немного помолчать.

Катков был не согласен.

– Ерунда, рыбные филины все равно нас не слышат. Мы же разговариваем шепотом, да и река вон как шумит.

– Все равно, – возразил я. – Нам надо делать все так, как лучше для птиц.

Катков уступил, он и правда хотел действовать в интересах птиц, но явно был недоволен. То и дело он снова принимался делиться своими соображениями, пока я не напоминал ему о нашем уговоре.

Когда я пришел к засаде на следующий вечер, то с удивлением обнаружил, что Катков возвел между рекой и палаткой толстую стену из снега. Ему явно нечем было себя занять, поэтому я не придал этому значения, заполз в укрытие и приготовился ждать. Как только мы устроились и Катков принялся морочить мне голову всякой чепухой, я начал с нетерпением ждать появления молодого филина, чтобы использовать его как повод призвать соседа к тишине. Как только птица возникла на экране, я ткнул в нее пальцем и зашикал.

– Не паникуй, – сказал Катков. – Я позаботился о звукоизоляции.

Внезапно снежная стена приобрела зловещий смысл.

– Но они же все равно нас слышат, – вяло запротестовал я.

– А вот и нет! – просиял Катков. – Смотри!

Он что есть силы хлопнул в ладоши. Рыбный филин на экране – а по сути, всего метрах в тридцати от нас – даже не вздрогнул. В полутьме палатки Катков принял мою гримасу за улыбку и поднял сжатый кулак в знак победы. Я проиграл.

Хотя наблюдения за молодым филином доставляли мне немало удовольствия, отсутствие результатов нас всех расстраивало. Чтобы немного развеяться, мы устроили себе выходной и отправились на север к реке Максимовке, которая привлекала рыбаков обилием кунджи, тайменя и ленка, а наc – высокой плотностью населения рыбных филинов. Именно там несколько лет назад мы с Сергеем чуть было не застряли по вине лесорубов, а потом одновременно услышали дуэты сразу двух пар. Мы с Сергеем, Шуриком и Катковым забрались в машину, а Коля остался присматривать за лагерем – он единственный среди нас спокойно относился к безделью.

Всю зиму дорога на Максимовку оставалась заблокированной из-за ранних снегопадов, которые погребли под сугробами бóльшую часть Тернейского района, тем самым защищая обитателей бассейна реки от браконьеров. Да, снег заметно усложнял жизнь местных копытных, и на глаза то и дело попадались замерзшие останки истощенных оленей, но человек до недавних пор не представлял для них никакой угрозы. Все изменилось, когда один из местных чиновников решил съездить на рыбалку и нанял трактор, чтобы расчистить 40 километров дороги от Амгу до моста через Максимовку. Он порыбачил у моста всего несколько часов и отправился домой. После этого сюда хлынул поток браконьеров, и теперь мы молча ехали вдоль белоснежных берегов, забрызганных кровью оленей и кабанов.

В 2006 году, когда я впервые приезжал на Максимовку, от деревни Улунга оставалось только здание сельской школы, которое одноглазый охотник Зинковский приспособил себе под сторожку. В 2008 году и ему, и другим охотникам из Максимовки – людям, которым принадлежало законное право на охоту в этих угодьях, – надоело, что браконьеры из Амгу регулярно наведываются сюда и стреляют оленей и кабанов на их территории. Бассейн реки Максимовки огромен – около 1500 квадратных километров, – и кучке охотников не под силу охранять его самостоятельно. Поэтому они придумали способ защиты на пустынных дорогах: пригоршни гвоздей и колючая проволока прятались в грязи дорог и отлично прокалывали шины. Максимовские охотники знали, как объехать препятствия, а непрошеные гости – нет. Никак не позавидуешь человеку, застрявшему в узкой долине реки Максимовки, где воют ветры, медведи встречаются чаще людей, а спасатели находятся по ту сторону горного хребта. Путешественники из Амгу – в том числе браконьеры, но также и ни в чем не повинные грибники и рыболовы – приходили в ярость при виде разодранных шин посреди лесной глухомани. Однако они не сдались, и ответом стали бесчинства, а эскалация конфликта приняла форму поджогов.

Местные охотники дорожат своими сторожками, и очень часто их строительство отнимает немало времени. Оконные рамы, металлические топки, дверные петли и другие стройматериалы приходится нести на себе издалека к небольшим вырубкам посреди леса. На севере Приморского края сжечь дом врага – значит нанести ему непоправимый урон, после которого он не может оправиться годами. Так, один за другим, охотничьи домики вдоль Максимовки, в том числе и тот, что в Улунге, обливали бензином и сжигали дотла. После этого от деревни староверов ничего не осталось, а Зинковский построил на месте школы избушку поскромнее.

Мы оставили «Хайлюкс» неподалеку от вырубки, на которой когда-то стояла Улунга. Катков остался на реке бурить лунки во льду и ловить рыбу, а мы добрались до устья Лосевки и там разделились, чтобы по отдельности искать гнездовое дерево жившей здесь пары. Шурик и Сергей на лыжах двинулись на север, в долину, а я прошел еще несколько километров по дороге, потом через лес выбрался к замерзшей Максимовке и по льду реки вернулся к машине.

По дороге мне на глаза попалось несколько оленей, и я обрадовался, что хотя бы здесь все еще водится жизнь: в окрестностях Тернея и Амгу их следы попадались нечасто. Когда я приблизился к реке, на опушке встревоженно прокаркали три черные вороны. Две из них поднялись в воздух, покружили надо мной и вернулись на прежнее место. Я проводил их взглядом и уловил внизу меж сосен какое-то движение – дикий кабан. Неужели вороны намеренно предупредили меня, надеясь полакомиться потрохами, которые охотники обычно оставляют в лесу? Я постоял, глядя на кабана, который медленно скрылся из виду, так и не узнав, что его предали.

Лед на реке был прочным и ровным, как асфальт, поэтому я снял лыжи и закинул их на плечо. Через сотню-другую шагов я заметил, как на берегу что-то промелькнуло: сначала показался круп животного, а потом и весь самец косули с молодыми бархатистыми рожками. Исхудалый олень ступал осторожно, глубоко утопая в снегу острыми копытцами. Наконец он заметил меня, затаившееся на льду реки чудище в белом маскировочном костюме. Он рванул было к лесу, но, угодив в сугроб, передумал, повернул к реке и стал быстро набирать скорость на твердом льду. Я смотрел в бинокль, как уносится вдаль олень, и тут вдруг, к моему изумлению, он на миг остановился пощипать какую-то ветку. Уже на расстоянии от меня он вдруг зачем-то ринулся к полынье – может, побежал к деревьям на другой ее стороне. Но путь отступления вел прямо к открытому участку воды. Олень видел это, иначе и быть не могло, но останавливаться не стал. Он сломя голову бросился вперед, чтобы перепрыгнуть промоину, а вместо этого упал в воду. Он вспугнул бурую оляпку, и та пулей прострекотала мимо меня. Я опустил бинокль и замер, ошарашенно глядя на происходящее, потом снова посмотрел в окуляр. Олень не сдавался. Я видел, как он бьет копытами по воде – судя по всему, глубина не позволяла ему встать – и как он плывет к ледяному берегу. Но когда олень добрался до него, он обнаружил, что уровень воды примерно на метр ниже ледяного покрова. Самостоятельно выбраться на берег олень не мог. Он стал кружить по полынье, выискивая, где бы выбраться на лед, но так ничего и не нашел. Наконец он перестал сопротивляться, его подхватило и понесло к дальнему краю речной прорехи. Течение было сильным. Олень тонул.

Мое сердце сжалось, когда я понял, что самостоятельно выбраться олень не сможет. Я двинулся к нему на лыжах, сначала нерешительно, а потом все быстрее и быстрее, громко выкрикивая что-то в надежде напугать животное и тем самым придать ему сил, но, даже когда я стоял на берегу всего в нескольких метрах от него, он продолжал беспомощно барахтаться и бить копытами по отвесному ледяному краю полыньи. Я понял, что этот олень, который пережил суровую зиму и спасся от рыскающих по лесу браконьеров, теперь, на пороге весны, утонет в Максимовке – а ведь это я спугнул его. Я кинул одну из лыж на лед и лег на живот, используя вторую лыжу как шест, вдоль которого мог вытянуться над водой, поравняться с его туловищем и подтащить к себе. Когда олень оказался рядом, я нагнулся, схватил его обеими руками за рога и вытянул вялого, мокрого и выбившегося из сил зверя на крепкий лед.

У оленей нередко встречается так называемая миопатия захвата{140} – захват хищником может вызвать в их организме необратимые изменения, – и, даже если животному удается вырваться на свободу, оно все равно умирает. Едва не утонувший олень и без того натерпелся, и мне не хотелось, чтобы в конечном итоге он погиб от стресса. Я поспешил прочь сразу, как только вытащил его на лед. Взял лыжи и двинулся вниз по реке, не оглядываясь. Через несколько сотен метров я повернулся и посмотрел в бинокль. Олень все еще стоял на месте и тяжело дышал. Так прошло несколько минут, потом он качнул своей тяжелой головой и посмотрел в мою сторону, словно стараясь понять, почему я до сих пор его не съел.

Я продолжил свое движение вниз по реке, чувствуя, как в крови по-прежнему бушует адреналин. Я не питал особых надежд по поводу дальнейшей судьбы оленя: будь он здоров, наверняка бы справился с полученным в ледяной воде стрессом и выдержал бы непонятное столкновение с хищником. Но к весне от него остались кожа да кости. Скорее всего, ему не одолеть таких испытаний: он умрет там, где я его оставил, и тогда лисы, вороны и дикие кабаны смогут поживиться его останками, пока с началом половодья их не унесет течением в Японское море. И тем не менее Шурик, который час спустя вышел на лед и проследовал тем же путем к месту нашей встречи, рассказал, что видел в лесу странную картину – вымокшего насквозь оленя. То, что у животного хватило сил удрать от моего товарища, было хорошим знаком; оставалось всего несколько недель до того, как снег со льдом растают и лес вновь оденется зеленью. Может быть, оленю и удастся выжить.

Весна была уже на подходе, но только мы вернулись на Сайон, как повалил густой, мокрый снег. После двух дней снегопадов вокруг образовались сугробы глубиной по колено, которые наверняка решили судьбу спасенного мной оленя. Потом буря миновала, а вместе с ней отступили и трескучие зимние морозы, и всё вокруг, включая лед на реке, начало быстро таять. В мутной вешней воде от наших ловушек не было никакого проку, и полевой сезон моментально закончился, будто кто-то взял и щелкнул выключателем. Весна в очередной раз наступила немного раньше, чем хотелось бы, и времени, чтобы поймать всех нужных нам филинов, не хватило. Мы были грязными с головы до ног, одежда износилась, испачкалась и порвалась. Заготовка дров, починка проволочных садков, блуждание по непролазным зарослям и прочие прелести лесной жизни оставляли на руках все новые и новые следы. Трещинки на заскорузлых пальцах были такими глубокими, что въевшаяся в них грязь не отмывалась, сколько бы мы их ни терли. Мы свернули лагерь и караваном поехали на юг, в Терней, медленно продвигаясь по весенней распутице все 320 километров.