Гурни приготовил себе плотный завтрак, три яйца, два тоста и четыре ломтика бекона. Мадлен не одобряла бекон, утверждая, что он содержит канцерогены, поэтому он предпочитал наслаждаться этим деликатесом наедине.

После того как он поел и умылся, ему пришла в голову мысль заняться курами, но она была быстро отвергнута в пользу просмотра вступительного слова Маркуса Торна. Вернувшись в кабинет, он возобновил просмотр приостановленной видеозаписи.

Торн стоял у стола защиты, обращаясь к присяжным. Его лицо, явно выражавшее недоумение и брезгливость, было полным и сытым. Он говорил интеллигентно, с легкой усталостью и отчетливым среднеатлантическим акцентом.

— Заявление мисс Страйкер действительно произвело впечатление. Мне приходилось постоянно напоминать себе, что это касается данного дела. Редко слышал, чтобы прокурор говорил с такой самоуверенностью о фактах, которые допускают множество интерпретаций. И крайне редко видишь такие неубедительные «доказательства», которые обвинение планирует представить на этом процессе — доказательства, не подтверждающие ничего, кроме самого факта убийства. Больше я не скажу. Не собираюсь занимать ваше время многословными вступлениями. Уверен, вы поймёте, что представляет собой логика обвинения, и ваш здравый смысл подскажет вам оправдать этого невиновного человека.

Затем он сел рядом с своим подзащитным.

Гурни впервые четко увидел Зико Слейда. Прошло три года с тех пор, как он из теннисного чемпиона превратился в распутного наркомана, а позднее обрел моральное очищение и отношения с Эммой Мартин.

В облике мужчины отчетливо проявлялись две противоположные стороны его характера. Его пухлые губы напоминали ухмылку развращенного Адониса, смешанного с ужасом и соблазнительным очарованием. Глаза же излучали умиротворение и некое почти аскетическое спокойствие. Такое сочетание черт поразило Гурни, вызвав одновременно тревожные и притягательные чувства.

— Мисс Страйкер, — произнес судья Уорц, его голос казался доносящимся со дна мокрой бочки, — вы готовы продолжить?

Она встала, поправляя пиджак. — Вызываю Томаса Казо на свидетельское место.

Мужчина с бычьей шеей в серебристо—сером костюме подошёл к трибуне свидетелей, сел и откашлялся. Верхние две—три пуговицы его блестящей зеленоватой рубашки были расстегнуты, открывая больше волос на груди, чем на голове.

В ответ на вопрос Страйкер он сообщил, что работал ночным менеджером в баре «Пивной Монстр» в торговом центре «Calliope Springs» и был начальником Ленни Лермана до его ухода в начале ноября прошлого года. Страйкер относилась к нему с уважением, давая понять присяжным, что этого человека стоит внимательно слушать.

— Значит, когда он ушёл, это было примерно за три недели до его убийства? — спросила она.

— Да.

— И это был ваш последний разговор с Ленни?

— Да.

— Не могли бы вы рассказать суду о том разговоре?

Казо снова откашлялся и вытер рот тыльной стороной ладони. — Он пришёл ко мне в кабинет, чтобы сообщить об уходе. Я спросил, почему. Он сказал, что задумал нечто важное и что ему больше не нужно упаковывать ящики с пивом.

— Он сказал вам, что это за "важное" дело?

— Он упомянул, что у него есть факты, стоящие целое состояние. Извините, но я передаю его слова. Целое состояние.

— Он сказал вам, откуда собирается получить это состояние?

— От Зико Слейда.

— Он объяснил, почему Слейд готов заплатить ему такую сумму за эти факты?

— Потому что они касались Слейда.

— Он рассказал вам, что это за факты?

— О том, что случилось со Слейдом несколько лет назад. Я сказал ему, что все уже знают об этом. Он возразил, что это хуже всего, что известно. За это Слейда могут посадить пожизненно.

Страйкер кивнула, её губы плотно сжались. — Вы восприняли слова Ленни как план вымогательства денег у Слейда?

— Что еще это могло быть?

— Вы прокомментировали его план?

Казо усмехнулся. — Я сказал ему, чтобы он был осторожен и держался подальше от Слейда.

— Потому что посчитали его план слишком опасным?

— Слишком опасным для него.

— Спасибо. У меня больше нет вопросов.

Уорц взглянул на часы. — Господин Торн?

Торн уже подходил к трибуне свидетелей. — Вас зовут Томас Казо?» — с ноткой презрения произнес он.

— Да.

— Тот самый Томас Казо, также известный как Томми Хукс?

Казо бросил на него долгий, недовольный взгляд. — Возможно, я слышал что—то подобное.

— Интересное прозвище. Откуда оно у вас?

— Казо пожал плечами. — Я раньше был боксёром. У меня был хороший левый хук.

— Как же попал ваш " хороший левый хук " в привычки убеждать должников вернуть долги?

Страйкер, сидевшая до этого на краю своего стула, вскочила с возмущённым криком. — Возражаю! Это грубая клевета! Это не имеет никакого отношения к делу, нет…

Уорц прервал её, — Согласен. Комментарий адвоката защиты следует исключить из протокола. Мистер Торн, вы переступили черту.

— Прошу прощения, Ваша Честь. У меня больше нет вопросов».

— Мистер Казо, вы свободны. Мисс Страйкер, вызывайте следующего свидетеля.

После драматической паузы она вызвала Эдриен Лерман. К трибуне подступила молодая женщина плотного телосложения в свободном платье землистого оттенка. Она была без макияжа и украшений, а над верхней губой у неё красовалась тёмная родинка.

Первые вопросы Страйкер помогли выяснить, что Эдриен двадцати четырёх лет, незамужняя медсестра, ухаживающая за неизлечимо больными, дочь Ленни Лермана, и она уверена, что знает своего отца лучше всех.

Её голос звучал одновременно грустно и сладковато, выразительно и с печатью тоски. Гурни она показалась женщиной, которая верит в необходимость зажигать свечи, а не проклинать тьму, ожидая, что они погаснут.

Страйкер говорила тихо, искусно передавая сочувствие, — Мисс Лерман, нам были озвучены свидетельства о том, что у вашего отца был план, который, по его словам, должен был сделать его богатым. Он делился с вами этой идеей?

— Да, он рассказал об этом нам однажды в ресторане.

— Вы имеете в виду себя и вашего брата, Сонни?

— Верно. Мы были в «Лейкшор Чоп Хаус». — Эдриен нахмурилась, словно готовясь к неприятному признанию.

— Это не ваше любимое место? — Она понизила голос, — У него репутация, связанная с мафией. Это не беспокоило вашего отца?

— Он находил этот мир привлекательным. Эти люди казались ему сильными и впечатляющими. Он был как ребёнок, наблюдающий за взрослыми.

— Он восхищался гангстерами?

Она вынула платок из рукава и промокнула нос. — Он желал, чтобы их мир принял его, считал равным. Думаю, именно это и стало причиной, втянувшей его в этот ужасный план.

Страйкер сочувственно кивнула, — Что он рассказал вам о своём плане?

— Что он нашёл огромный секрет – шокирующую новость, как он это называл, которая должна была изменить нашу жизнь».

— Вашу жизнь, так же, как и его?

— Мою и Сонни. Он постоянно повторял, как это будет хорошо для нас с Сонни. Но, похоже, больше внимания он уделял Сонни, как будто стремился что—то искупить.

— Знаете, что это была за «что—то»?

— Тот факт, что он не достиг никаких успехов. Что не заслужил уважения Сонни.

— Ваш отец сказал вам, что именно собирается сделать?

— Да. Продать какую—то информацию известному богатому мужчине с грязным прошлым.

— Он назвал имя этого человека?

— Зико Слейд.

— Он рассчитывал получить от Слейда много денег за эту информацию?

— Да.

— Вы понимали, что это на самом деле означает?

— Наверное, да. Хотя и не хотела.

—Вы вспоминали в тот момент слова «вымогательство» или «шантаж»?

Эдриен прикусила нижнюю губу и уставилась на сцепленные пальцы, — Да.

Страйкер сделала многозначительный взгляд на присяжных, прежде чем продолжить, — Вы любили своего отца, не так ли?

— Да.

— И вы верили, что он делает всё это ради вас и вашего брата?

— Главным образом ради Сонни.

Страйкер мягко улыбнулась, словно размышляя о благородных мотивах глупого плана Ленни Лермана, — Ещё один вопрос, Эдриен. Вам звонил отец в тот вечер, когда его убили?

— Он позвонил мне в семь часов. Я была у пациентки в хосписе и проверяла её лекарства. Вернувшись домой, я нашла его сообщение на телефоне.

Страйкер подошла к столу судебного пристава и запросила вещественное доказательство номер AL—009. Судебный пристав проверил коробку с документами, достал мобильный телефон из пластикового пакета и передал его ей.

— Ваша честь, — заявила Страйкер, — С позволения суда, я хотела бы воспроизвести сообщение, которое Ленни Лерман оставил своей дочери Эдриен в семь часов 23 ноября прошлого года, в вечер его убийства.

Уорц кивнул, — Продолжайте.

Нажав несколько иконок, Страйкер положила телефон на переднюю ограду трибуны свидетелей. Глаза Эдриен наполнились слезами. Из динамиков раздался напряжённый голос мужчины, — Эйди? Эйди, ты там? Это я. Папа. Боже, надеюсь, ты понимаешь. Я здесь, у Зико Слейда. Вот оно. В чём дело, верно? — голос Ленни звучал так, будто он ломался, — Ради тебя и Сонни. Скажи ему, что это искупление за всё. Что бы ни случилось сегодня вечером… что бы ни случилось. Хотел бы я говорить с вами обоими, а не с этой гребаной машиной. Так что… всё. Я иду, — Голос в трубке издал безумный, хриплый смех, —Как в кино. Я иду.

Эдриен дрожала, прижимая платок ко рту, сдерживая рыдания.

Страйкер сделала длинную паузу, затем положила руку на руку Эдриен, — Если у вас есть возможность ответить, я хотела бы задать вам последний вопрос.

Эдриен высморкалась и глубоко вздохнула, — Вперёд, продолжайте.

— Вы уверены, что голос в том телефонном сообщении принадлежал вашему отцу?

— Да.

— Спасибо. Это всё. Мне очень жаль, что вам пришлось пройти через это.

Извините, черт возьми, подумал Гурни. Страйкер отлично понимала, что ей необходимо "очеловечить" Ленни Лермана, чтобы привлечь внимание присяжных к его убийству. Сочетание отцовской тоски в сообщении и слезы дочери прекрасно выполнило свою роль. По десятибалльной шкале успеха обвинения слова Ленни и реакция Эдриен сложились в двенадцать.

Гурни приостановил видео и направился на кухню за новой чашкой кофе. После того как он приготовил напиток, он вернулся к столу у французских дверей и занял привычное место, откуда открывался вид на вымощенное голубым камнем патио, курятник, малое пастбище, амбар и пруд.

Его взгляд упал на холм на другом берегу пруда. Деревья почти полностью сбросили листву, лишь немногие ели сохранили свои темные иглы, ставшие унылыми. Парочка дубов осталась с пучками сухих листьев. Приглушенные цвета на склоне холма были типичны для ноябрьских вечеров в Катскилле, сепия, бежевые и тусклые умбровые оттенки. Неподвижная поверхность пруда напоминала ему стальную сковороду. Этот образ был неприятен. Он поднял чашку с кофе и вернулся в кабинет.