Закончив разговор с Торресом, Гурни остался сидеть перед теплицами питомника. Надеясь, что Роб Снук его не заметит, он откинулся на спинку сиденья, пытаясь собрать мысли и наметить приоритеты на остаток дня.

С этим, как выяснилось, было непросто. Что‑то точило изнутри, хотя он и не мог ухватить, что именно. Может быть, затянувшееся отсутствие Мадлен? Каждый раз, когда её не было дома, он ощущал лёгкую дислокацию, а телефонные разговоры не лечили эту пустоту.

Накануне вечером он рассказал ей о находках в «оружейном клубе» и об убийстве Терлока — опустив самые жуткие подробности. Предупредил, чтобы пока ничего не говорила Ким или Хизер, добавив, что встретится с окружным прокурором для обсуждения ситуации. Она сказала, что останется ещё минимум на сутки в гостинице при медицинском городке «Милосердия», после чего должны приехать родственники Стила и Лумиса. Напомнила наполнить кормушки и выпустить цыплят в огороженный выгул. Он сказал, что любит её и скучает, и она ответила тем же.

О чём он умолчал, так это о выстреле в его сторону. Сначала он оправдывал молчание нежеланием пугать её тенью возможной постоянной опасности. Днём позже, когда нашли винтовку, Терлок оказался мёртв, а Бекерт, по‑видимому, исчез, он уверил себя, что опасность миновала и нет смысла торопиться с признанием. Но сейчас, сидя перед теплицами Снука, он вынужден был признать: всегда относился с недоверием к тем, кто под одно и то же решение подгоняет разные мотивировки. Один мудрый друг некогда заметил: чем больше причин человек называет своему поступку, тем меньше вероятность, что хоть одна из них — истинная.

Пожалуй, тревожило его именно это — не столько отсутствие Мадлен, сколько собственная уклончивость. Он решил быть с ней откровеннее при следующем разговоре. Простое решение, как это часто бывает, немного подняло ему настроение. Он выехал с парковки и сосредоточился на дороге: домой, просмотреть материалы, разобраться в противоречиях.

Минут через двадцать пять, подъезжая по низинному пастбищу к дому и прикидывая, с чего начать, он с удивлением увидел Мадлен — в соломенной шляпке, у цветника.

Выйдя из машины, он заметил, что она стоит на коленях у грядки со спаржей и высаживает дельфиниумы, которые он привёз двумя днями ранее. Она выглядела бледной и измученной.

— Что‑то случилось? — спросил он. — Я думал, ты останешься в больнице на ночь.

— Родственники приехали раньше, чем ожидалось. И я оказалась вымотана сильнее, чем думала, — она положила совок рядом с рассадой и покачала головой. — Это ужасно. Ким переполнена жутким гневом. Сначала всё держала в себе. Теперь прорывается. Хизер стало хуже. Она словно ушла внутрь — как будто её рядом нет, — Мадлен помолчала. — Мы можем что‑нибудь рассказать им о твоём прогрессе? То, что ты сказал мне вчера по телефону, звучало потрясающе. Это могло бы принести им облегчение... или хотя бы отвлечь.

— Пока нет.

— Почему нет?

— Текущее состояние расследования — это не то, что можно...

Она перебила:

— Да, да, я знаю все эти формулы. Просто... невыносимо жить в неизвестности. Я надеялась... — она взяла совок, снова положила, поднялась на ноги. — Ты встречался с Клайном?

— К этому и веду.

— Удалось что‑то решить?

— Не вполне.

— Чего он хотел?

— На словах — моей помощи в завершении дела. На деле — моего молчания. Последнее, чего он желает, — чтобы СМИ узнали, что он уволил меня три дня назад за сомнения в его линии.

— И что ты ему сказал?

— Что доведу дело до конца.

Она нахмурилась:

— Разве оно, по сути, уже не закончено?

— И да и нет. Есть масса улик против Бекерта и Терлока — то, о чём я говорил тебе вчера, плюс многое, что нашли ночью и утром. Включая то, что Бекерт, похоже, исчез.

— Исчез? То есть скрывается?

— Не знаю, какие формулировки Клайн выберет для публичных заявлений, но, по‑моему, это вполне точная метка. Новые улики почти не оставляют сомнений в его причастности к убийствам на детской площадке и к убийствам копов. Так что всё перевернулось: Кори практически оправдан.

Она отложила совок и внимательно вгляделась в него:

— Мне слышится у тебя в голосе оговорка?

— У меня ощущение, что что‑то важное ускользает. Не сходится соотношение риска и жестокости убийств с предполагаемой выгодой.

— Разве такое не бывает? Людей убивают из‑за пары кроссовок.

— Бывает. Но не как часть тщательно продуманного плана. Кори уверен, что дело в политическом будущем Бекерта — он устранял тех, кто мог ему помешать.

— Ты считаешь, он на такое способен?

— Он достаточно хладнокровен. Но масштаб всё равно несоразмерен. В этой «выгоде» есть компонента, которую я пока не вижу. Возможно, я задаю неправильные вопросы.

— Что ты имеешь в виду?

— Много лет назад, на занятиях по методике расследования, преподаватель спросил: «Почему олени всегда выбегают ночью под колёса?» Мы навалили ответов — паника, ослепление фарами. А он указал на дефект формулировки. С чего мы взяли, что «всегда ночью»? Возможно, в большинстве случаев они вовсе не выбегают, просто мы замечаем лишь тех, кто выбежал. И ещё — оборот «выбегают под колёса» содержит подтекст явной дисфункции, будто это целенаправленное саморазрушение. А если спросить иначе: «Почему некоторые олени пытаются пересечь дорогу при приближении машины?» Тогда спектр объяснений меняется. Олени крайне территориальны; в момент опасности первый импульс — рвануть туда, где чувствуешь себя в безопасности. Они стремятся к «своему» убежищу. Другие, рядом, бегут в противоположную сторону — прочь от дороги — к своим убежищам, но мы их не видим, особенно ночью. Мысль проста: неправильно поставленный вопрос не приведёт к правильному ответу.

Мадлен начала проявлять нетерпение:

— Так в каком вопросе по делу ты, по‑твоему, ошибаешься?

— Хотел бы знать.

Она пристально посмотрела:

— Каков следующий шаг?

— Пересмотреть файлы, найти, что нужно сделать, и сделать.

— И отчитаться перед Клайном?

— В конечном итоге. Он был бы счастливее всего, если бы я вообще ничего не делал — лишь бы не раскачивал лодку и не выставлял его в глупом виде.

— Потому что у него собственные политические амбиции?

— Возможно. До вчерашнего дня это означало, что он едет «автостопом» с Бекертом. Полагаю, теперь видит своё будущее как сольное выступление.

Поднявшись и стукнув ладонями о джинсы, она натянуто улыбнулась:

— Я пойду в дом. Хочешь перекусить?

Спустя некоторое время, когда они молча доедали, Гурни понял: если сейчас не расскажет ей о перерезанной линии и последовавшем выстреле, то, вероятно, уже никогда. Он всё‑таки рассказал — максимально обезвредив детали: мол, Бекерт или Терлок выстрелили в заднюю стену дома в тот момент, когда он выходил завести генератор.

Она посмотрела прямо:

— Ты не думаешь, что целились в тебя?

— Если бы он хотел попасть, продолжил бы стрелять.

— Откуда ты знаешь, что это были Бекерт или Терлок?

— Я нашёл винтовку, из которой стреляли, у них в хижине на следующее утро.

— И теперь Терлок мёртв.

— Да.

— А Бекерт в бегах?

— Похоже на то.

Она кивнула, нахмурившись:

— Этот выстрел прозвучал... позавчера вечером?

— Да.

— Почему ты так долго не говорил мне?

Он замялся:

— Боялся воскресить воспоминания о деле Джиллиан Перри.

Её лицо помрачнело при упоминании о вторжении в их дом во время той особенно страшной серии убийств.

— Прости, — сказал он. — Я должен был сказать сразу.

Она метнула в него один из тех долгих взглядов, от которых он чувствовал себя прозрачным. Затем собрала тарелки и унесла их к раковине.

Он подавил соблазн изобрести для себя ещё пару оправданий. Прошёл в кабинет и вынул из шкафа материалы дела. Теперь, когда клеймо и иглы с пропофолом напрямую связывали Бекерта и Терлока со смертями сотрудников BDA, он открыл объединённое досье на Джордана и Тукера.

В нём оказалось удивительно мало: отчёт о происшествии, заметки о беседе с обнаружившим трупы прохожем, выгуливающим собаку, распечатки некоторых фотографий Пола Азиза, два отчёта о вскрытии, ход расследования, где почти ничего не значилось, кроме описания налёта Терлока на владения братьев Горт и улик, которые он якобы «нашёл» там. Имелись и некоторые общие сведения о жертвах. Тукер, согласно досье, был одиночкой, без семейных связей и без каких-либо личных связей вне BDA. Джордан состоял в браке, но никаких записей о беседе с его женой не было — лишь приписка о том, что её уведомили о его смерти.

Гурни ясно видел: решение возложить ответственность за убийства Джордана и Тукера на Гортов резко сузило рамки расследования, отсекло почти всё, что не подгонялось под эту версию. Так родилась зияющая прореха в информации, которую ему не терпелось заштопать.

Вспомнив, что преподобный Кулидж обеспечил Джордану и Тукеру алиби после убийства Стила и позже отзывался о них с явным одобрением, Гурни подумал, что у пастора может быть номер жены Джордана.

Он позвонил Кулиджу. Когда оставлял сообщение, тот ответил сразу, профессионально тёплым тоном:

— Рад тебя слышать, Дэвид. Как продвигается твоё расследование?

— Мы сделали несколько интересных открытий. Собственно, поэтому и звоню. Хочу связаться с женой Марселя Джордана. Надеялся, что у вас есть её номер.

— А… ну что ж, — Кулидж замялся. — Не думаю, что Таня захочет разговаривать с кем-либо из правоохранительных органов, а именно так она воспринимает вас — независимо от того, как бы ни выглядели ваши отношения с чиновниками.

— Даже если она может помочь раскрыть убийство своего мужа и, возможно, доказать причастность людей из полиции?

Повисло многозначительное молчание.

— Вы серьёзно? Это… возможно?

— Да.

— Давайте я вам перезвоню.

Ждать пришлось недолго.

Менее чем через десять минут Кулидж сообщил, что Таня отказалась говорить по телефону, но согласна встретиться с ним в церкви.

Спустя сорок пять минут Гурни уже сворачивал к стоянке у церкви Святого апостола Фомы. Он припарковался и пошёл по дорожке сквозь старый церковный двор.

Он почти достиг задней двери, когда увидел её — неподвижную среди покрытых мхом надгробий. Высокая, смуглая, чуть за тридцать. Простая серая футболка и спортивные штаны. Худощавая фигура, жилистые руки стайерши. Тёмные, недоверчивые глаза уставились на него.

— Таня?

Она не ответила.

— Я Дэйв Гурни.

Она снова промолчала.

— Предпочтёте поговорить здесь или в церкви?

— А может, я вообще решила с вами не разговаривать.

— Это правда?

— Предположим, что так.

— Тогда я вернусь к машине и поеду домой.

Она наклонила голову набок — сначала в одну сторону, потом в другую, без видимого смысла.

— Поговорим прямо здесь. Что означало то, что вы сказали пастору?

— Я сказал ему, что у нас появились некоторые улики и обстоятельства, касающиеся убийства вашего мужа.

— Вы сказали ему, что, возможно, в этом замешана полиция.

— Я сказал, что всё выглядит именно так.

— Какими фактами вы располагаете?

— Конкретных доказательств предоставить не могу. Но подозреваю, что вашего мужа и Вирджила Тукера, а также двоих полицейских мог убить один и тот же человек.

— Не тот парень Пэйн и не те сумасшедшие из Горда?

— Я в это не верю, — он всматривался в её бесстрастное лицо, ожидая хотя бы намёк на реакцию, но не увидел ничего. За её спиной возвышался мраморный ангел, о чьё крыло Кулидж несколькими днями ранее затушил сигарету.

— Мужчина, которого вы называете моим мужем, — проговорила она после паузы, — на самом деле был бывшим, хотя мы и не развелись. Мы жили под одной крышей ради экономии, но мысленно были разъединены. Мужчина был дураком. — Ещё одна пауза. — Чего вы хотите от меня?

— Вашей помощи, чтобы выяснить правду.

— И как, по-вашему, я могу это сделать?

— Для начала скажите, почему считаете, что Марсель был дураком.

— У него была слабость. Женщины любили его, а он любил их в ответ.

— Это положило конец вашему браку?

— Это создавало ситуации, которые причиняли боль моему сердцу. Но я пыталась смириться с его слабостью, потому что в остальном в нём было столько силы. Сила и истинное стремление к справедливости — справедливости для людей, у которых нет власти. Он хотел заступиться за них, сделать всё, что в его силах, чтобы избавить их от раздоров и страха. Таким было его видение BDA.

— Как он ладил с двумя другими руководителями BDA?

— Вирджил Тукер и Блейз Джексон?

Гурни кивнул.

— Ну… я бы сказала, что Вирджил на самом деле не был лидером. Просто хороший человек, который оказался рядом с Марселем, а Марсель во многом помог ему занять эту позицию, потому что доверял. У этого человека не было ни выдающихся талантов, ни серьёзных пороков. Он просто хотел поступать правильно. Это всё, чего хотел Вирджил. Быть полезным.

— А Блейз Джексон?

На лице Тани впервые проступили эмоции — что-то жёсткое и горькое. Когда она заговорила, голос её был пугающе ровен:

— Блейз Лавли Джексон — воплощение дьявола. Эта сучка на всё готова, чтобы добиться своего. Блейз — это сама Блейз. Зажигательная ораторша, обожает сцену, любит внимание, когда на неё смотрят снизу вверх. Любит жёстко отчитывать коррумпированных копов и заводить толпу. Но всё это время она держит в поле зрения только свою выгоду — что можно выжать из других.

— Она стала причиной вашего расставания с мужем?

— Мой муж был дураком. Это и было причиной нашего расставания.

Между ними повисла короткая тишина.

Гурни спросил, видела ли она Марселя или Вирджила в течение сорока восьми часов до их убийства. Она покачала головой. Он спросил, видела ли или слышала ли что-нибудь до или после убийств, что могло иметь к ним отношение.

— Ничего. Только то, что теперь Блейз — единоличный лидер Альянса защиты чернокожих, и эта должность, несомненно, по душе этой сучке.

— Ей нравится быть главной?

— Власть — вот что она любит. Слишком сильно любит.

Гурни почувствовал, что Таня начинает нервничать. Он хотел оставить дверь открытой для будущих разговоров и решил закончить сейчас.

— Я ценю, что вы нашли время встретиться со мной, Таня. Вы были очень откровенны. И то, что вы рассказали, действительно полезно. Спасибо.

— Не поймите меня неправильно. Я здесь не ради услуги вам. Вы сказали, что полиция может быть причастна к тому дерьму, что произошло, и я хочу, чтобы это доказали и посадили их туда, где их будут ждать братки. Это было бы приятно моему сердцу. Так что не заблуждайтесь. Я живу в расколотом мире и не на вашей стороне границы.

— Я понимаю.

— А вы? Вы знаете, почему это место — моё любимое во всей Уайт-Ривер?

Он оглядел старое кладбище.

— Скажите.

— Здесь полно мёртвых белых людей.