Гурни пришёл в «Абеляр» за несколько минут до восьми утра. Сел за один из шатающихся, вручную расписанных столиков. Марика, с видом сонной и похмельной, молча поставила перед ним двойной эспрессо. Её волосы снова сменили оттенок — теперь от густого тёмно-фиолетового к зелёному с металлическим блеском.

Он смаковал первый глоток, когда зазвонил телефон. Ожидая услышать Хардвика с объяснением своего отсутствия, он удивился, увидев имя: Марк Торрес.

— Гурни слушает.

— Надеюсь, не слишком рано?

— Вполне нормально.

— Слышал, вас отстранили от дела.

— Формально — да.

— Но не окончательно?

— Можно и так сказать. Чем могу помочь?

— Знаете, у меня сложилось впечатление, что у вас есть сомнения насчёт хода расследования.

— И?

— И… думаю, у меня тоже. Понимаете, есть гора улик — видео, отпечатки, показания осведомителей — всё это связывает Кори Пэйна со стрельбой, с «Короллой» и с людьми из «Альянса защиты чернокожих». Так что лично у меня нет сомнений: стрелял именно он. Вероятно, действовал от имени BDA.

— Но?

— Я не понимаю выбора жертв.

— Конкретнее?

— Джон Стил и Рик Лумис — оба одиночки. Насколько я видел, общались почти исключительно между собой. И в отличие от большинства в отделе, не считали BDA врагом. У меня сложилось впечатление, что они пытались наладить какой-то диалог — разобраться с обвинениями в жестокости и подбрасывании улик. Видите, к чему я веду?

— Сформулируйте это прямо.

— Из всех полицейских Уайт-Ривер — их больше сотни, и среди них хватает откровенных расистов — странно, что целью BDA стали именно Стил и Лумис. Зачем убивать двух тех, кто был наиболее расположен к их делу?

— Возможно, стрельба была случайной, и совпало, что жертвы симпатизировали BDA.

— Если бы убили одного, я бы ещё допустил. Но обоих?

— Почему вы делитесь этим со мной?

— Потому что помню вашу лекцию по расследованиям в Олбани пару лет назад: вы говорили, как важно замечать мелкие несоответствия. Что именно они часто становятся ключом к разгадке. Вот я и думаю: может, странный выбор жертв — тот самый ключ.

— Мысль любопытная. И что дальше?

— Точного плана нет. Может, пока я просто буду держать вас в курсе? Сообщать, что происходит?

— Без проблем. Это даже услуга для меня: чем больше буду знать, тем лучше.

— Отлично. Спасибо. Я на связи.

Разговор закончился, и старый деревянный пол за спиной Гурни жалобно скрипнул.

— Этот парень вылетел из офиса окружного прокурора — и остался в седле, — хрипло произнёс голос. — Нос к точильному камню, рука на телефоне. Чертовски впечатляет.

— Доброе утро, Джек.

Хардвик обогнул стол и рухнул на стул, который ответил угрожающим треском.

— И тебе доброго, мать его, утра.

— Кофе. Крепкий и чёрный, — крикнул он Марике.

Он впился в Гурни взглядом своих светло-голубых маламутских глаз:

— Ладно, выкладывай дяде Джеку, что не даёт тебе спать.

— Вчерашняя история с Карлтоном Флинном…

— «Флинн-Придурок встречает Бекерта-Говнюка». Это-то?

Цинизм и насмешливость были для Хардвика нормой. Гурни это терпел: за язвительностью скрывались ум и приличная душа.

— Судя по кое-каким статьям, — сказал Гурни, — Флинн взлетел на том, что он якобы парень, который умеет задавать жёсткие вопросы. Такой серьёзный тип, что не боится ударов. Так?

— Ага. Обыватель, которому платят тридцать миллионов в год. Любимец злых белых парней.

— Но вчера он выглядел услужливым промоутером Делла Бекерта, льстил, восхищался и делал вид, что потрясён. Как это объяснить?

Хардвик пожал плечами:

— Следуй за деньгами. Следи за властью.

— Думаешь, у Бекерта достаточно того и другого, чтобы превратить Флинна в котёнка?

— Флинн умеет выживать. Как и Бекерт. Как жирная крыса. Всегда строит траекторию повыше, невзирая на обломки за кормой — мёртвая жена, чокнутый сын, хоть что.

Он умолк, когда Марика поставила перед ним кофе. Хардвик отхлебнул треть чашки.

— Значит, Клайн спихнул тебя через два дня?

— Через три.

— Как, чёрт возьми, ты умудрился?

— Задавал вопросы по делу, которых он не хотел слышать.

— По какому? По снайперу или по детской площадке?

— Есть ощущение, что это может быть одно и то же дело.

Хардвик искренне заинтересовался:

— С чего вдруг?

— Убийства на детской площадке исполнены слишком гладко, чтобы быть спонтанной местью за Стила.

— Поясни.

— Значит, они, скорее всего, планировались ещё до того, как застрелили Стила.

— Думаешь, связи нет?

— Связь есть. Только не та, что её втюхивает Бекерт.

— Ты же не намекаешь, что за стрельбой и за избиениями стоят одни и те же люди?

— Это не исключено.

— Зачем? Разжечь, мать его, межрасовую войну?

— И это возможно.

— Чертовски сомнительно.

— Хорошо. Тогда — ради иной цели. — Он помедлил. — Я только что говорил с Марком Торресом, айтишником из полиции. Его тревожит, что мишенями двух нападений, приписываемых BDA, оказались два копа из Уайт-Ривер, которые сильнее всех сочувствовали BDA. Что, к слову, могло бы и столкнуть их с шефом.

Хардвик моргнул; любопытство вспыхнуло снова.

Гурни продолжил:

— Сложи это с текстом, что был в телефоне Джона Стила… с предупреждением быть осторожным.

— Постой, мать твою, — Хардвик подался вперёд. — Не хочешь ли ты сказать, что Бекерт — святой покровитель правопорядка — убрал двух своих людей только потому, что ему не нравились их политические взгляды?

— Ничего столь нелепого. Но есть признаки, что связь между нападениями на Стила и Лумиса и избиениями Джордана и Такера куда сложнее, чем в официальной версии.

— Какие признаки?

Гурни изложил цепочку странных сочетаний предусмотрительности и безрассудства в действиях убийц. Заключительным примером стала разительная разница в маршрутах двух транспортных средств, покинувших дом на Поултер-стрит:

— Водитель «Короллы», Кори Пэйн, прошёл через весь город по главной магистрали — там камер хоть отбавляй, и уличных, и дорожных. Зато мотоциклист выбрал ломаную траекторию, сделал не меньше дюжины поворотов и ухитрился не попасть ни в один объектив. Осторожность, с которой он избегал камер, объяснима. Загадка в том, почему Пэйн не сделал того же.

Хардвик скривился так, будто его снова прихватил кислотный рефлюкс.

— Эти странности не тревожат Шеридана?

— Он настаивает, что в общей картине они несущественны.

— В какой, к чёрту, «общей картине»?

— В той, где за снайперские атаки отвечают чернокожие радикалы и поехавший белый мальчишка; где за убийства на детской площадке назначены виновными парочка белых супремасистов с Богом забытых холмов; где все злодеи схвачены или мертвы, порядок торжественно восстановлен, а Бекерт возносится в политическую стратосферу, прихватывая с собой ключевых союзников.

— Если план настолько прозрачен, какого чёрта Клайн вообще хотел, чтобы ты в этом участвовал?

— Полагаю, текст, который Ким Стил показала ему, выбил у него почву из-под ног: там говорилось о причастности копов к смерти её мужа. Он мечтал запрыгнуть на ракету Бекерта, но боялся, что та рванёт на стартовой площадке. Я должен был тихо стоять у пульта тревоги и предупреждать его о надвигающихся катастрофах. Но, судя по всему, так называемый прогресс расследования до такой степени успокоил его нервы, что теперь он больше боится, будто я испорчу ему отношения с Бекертом, чем каких-то слабых мест в деле.

Хардвик сверкнул холодной усмешкой:

— Клайн — Слизняк. И что теперь?

— Здесь что-то не сходится, и я намерен выяснить — что именно.

— Несмотря на то что тебя выкинули из седла?

— Именно.

— Ещё один, последний вопрос: какого хрена я здесь торчу ни свет ни заря?

— Надеялся, что захочешь оказать мне услугу.

— Оказывать тебе услуги — глазурь на торте моей идеальной жизни. Что на этот раз?

— Подумал, ты мог бы задействовать старые связи в нью-йоркской полиции и поглубже порыться в прошлом Бекерта.

— Конкретнее?

— Всё, чего мы ещё не знаем: его отношения с Терлоком, с первой женой, с сыном. Если сын копа начинает убивать копов, не надо быть гением, чтобы заподозрить в их прошлом что-то мерзкое. Я хочу знать — что именно.

Хардвик снова ухмыльнулся.

— Что смешного?

— Твоя прозрачная попытка слепить теорию, где во всём виноват Бекерт.

— Я ничего не леплю. Я просто хочу больше узнать об этих людях.

— Чушь собачья. Этот упёртый сукин сын тебе так же противен, как и мне, и ты ищешь способ его прижать.

Тот факт, что Хардвик, по сути, повторял слова Клайна, придавал предположению дополнительный вес, но соглашаться Гурни всё равно не собирался.

Хардвик задумчиво отхлебнул кофе, прежде чем продолжить:

— А если Бекерт прав?

— О чём именно?

— О Стиле и Лумисе. О Джордане и Тукере. О Кори — тухлом яблоке — и о свихнувшихся Гортах. Что, если этот придурок во всём прав?

— В чём Бекерт точно прав, так это в умении ловить ветер, когда тот меняет направление. Три дня назад он возложил стрельбу в Стила на Джордана и Тукера. Когда всплыло, что в тот вечер они были с известным пастором, он исполнил изящную ритмическую па, заявив, что, мол, пусть не жали на курок, но уж пособничали и подстрекали — наверняка.

— Что, возможно, и так. И, кстати, что ты знаешь об этом пасторе?

— В каком смысле?

— Ты исходишь из того, что он говорит правду. Может, ты просто хочешь ему верить — потому что его алиби выставило Делла Бекерта в глупом свете.

Гурни не хотел думать, что его мышление настолько предвзято, но замечание заставило его почувствовать неловкость. До этого момента пастор не фигурировал у него в верхней строке листа собеседников. Теперь занял первое место.