Морщась от усиливающегося смрада, Киппен достиг конца прохода. Перед ним был узкий и низкий проем. Согнувшись, Киппен протиснулся в него и оказался в просторном гроте. Определенно источник скверного сероводородного запаха находится именно здесь. Киппен невольно зажал нос рукой и осветил фонарем пространство вокруг себя. Грубые каменные стены сужались кверху, образуя куполообразный свод. По стенам змеились струйки воды, а с потолка падали крупные капли.

Киппен буквально кожей ощутил тягостную атмосферу, царящую здесь. Именно таким ему и представлялось святилище дьявола. Он перевел фонарь с потолка на серый пол. Повсюду блестели лужи зеленоватой воды, дымящиеся в луче фонаря, а ближе к дальней стене высился прямоугольный каменный постамент, размером полметра на полметра и высотой не многим меньше. На стене над постаментом в железном держателе торчало обуглившееся древко факела.

Киппен подошел к постаменту и осветил его. На нем лежал раскрытый ветхий манускрипт. Его пожелтевшие, покоробленные от времени и влаги страницы покрывал толстый слой серой пыли. Киппен склонился над книгой и осторожно сдул со страниц пыль. В луче фонаря вихрем заплясали искорки.

Когда облачко пыли развеялось, Киппен вгляделся в гравюру:

— Что за наваждение?

Киппен достал из кармана свернутый лист, развернул его и сравнил оба изображения. На ксерокопии из «Молота ведьм» была изображена огненная женщина. Однако на гравюре в «Книге Дьявола» женщины не было. Не может быть, чтобы это была подделка, ведь настоятель уверял, что в катакомбах хранится подлинник. Киппен вспомнил слова странной девушки из библиотеки, процитировавшей Кьеркегора. Выходит, что дьявол и впрямь поселился в печатной краске.

Киппен отер рукой пыль с постамента. На сером камне темнели лини и символы искусно выбитого пентакля.

— Третья Печать Соломона, — догадался Киппен.

Это был алтарь для жертвенной крови. Киппен отыскал в кармане плаща канцелярский нож. Он выдвинул лезвие и, поморщившись от боли, провел острием по ладони, стараясь не повредить нервные окончания и крупные кровеносные сосуды.

Кровь засочилась из резаной раны, и Киппен перевернул руку ладонью вниз. Как только первые капли крови упали на магический символ, Киппен начал читать заговор с ксерокопии:

— Моту проприо, мутатис мутанди, претер натура, контра вим мортис.

Киппен замолчал, напряженно вслушиваясь в тишину подземелья, нарушаемую лишь звуками капающей воды. Ничего вокруг не происходило, и он продолжал:

— Контра спем, аб инкунабулис ад инфинитум.

Что-то странное послышалось Киппену, будто земля задрожала от топота множества ног, но он не стал останавливаться и окончил читать заговор:

— Пер аспера, пер фас эт нефас, ад либитум!

— Чего ты желаешь, человече? — послышался хриплый мужской голос.

Киппен обернулся и направил в ту сторону фонарь. На фоне непроницаемо черной мглы входа в грот выделялась низкорослая, коренастая мужская фигура. В свете яркого луча фонаря горели два глаза, словно рефлекторы. Киппен узнал мужчину из «Гелендвагена». Несмотря на современный спортивный костюм на нем, Киппен догадался, что это был тот самый средневековый монах Симон, самонадеянно бросивший вызов дьяволу, но не одолевший лукавого.

Из-за спины Маммона вышли две высокорослые девушки с платиновыми волосами, собранными по бокам в хвосты. Они остановились по обе стороны от Маммона и буквально впились в Киппена одинаково прозрачными и неподвижными глазами рептилий. Киппен узнал близняшек из ночного клуба, Еву и Соню Шпиль.

Трое демонических порождений смотрели на растерявшегося журналиста, как хищники на дичь.

— Зачем ты вызвал меня? — вновь подал голос Маммон.

— Чтобы ввергнуть тебя обратно в геенну огненную, — ответил Киппен.

— Не в твоей власти совершить невозможное.

— Если это было под силу автору «Маллеус Малефикарум», то и мне удастся. — Киппен достал из внутреннего кармана плаща другую ксерокопию из «Молота ведьм» и продемонстрировал его Маммону. — Не забыл ли ты еще «Экзилиум диаболус»? Ну так сейчас напомню.

Маммон расхохотался:

— Ха-ха-ха! Тот монах был шарлатаном, за что и поплатился душой своей. Но прежде чем ты начнешь читать его ахинею, ответь мне, веруешь ли ты в Бога?

— Верую.

— И многие богатства сулит тебе Бог?

— Не стремлюсь к богатствам земным, поскольку в этом мире нет у человека ничего главнее долга — жить в соответствии с порядком, установленным Господом, Богом нашим.

— Из твоих слов я заключаю, что ты готов смиренно сносить лишения, тяготы и несправедливость этого мира, чинимые целым сонмищем безбожников и фарисеев?

— За эту цену приобретается святость.

— Стало быть, нет у тебя ничего, а сейчас ты лишишься и последнего — жизни своей.

Киппен заносчиво задрал подбородок:

— Не притязаю на чужое, ибо тело мое, как и жизнь моя принадлежат не мне, а всецело находятся во власти Бога!

— Дерзки слова твои, человече. Предоставь же доказательства.

Маммон вытянул руки вперед, и из его растопыренных пальцев вырвались всполохи пламени. В одно мгновение достигнув Киппена, огонь преисподней объял его с ног до головы. Киппен вдруг почувствовал, как могучая сила оторвала его от земли и буквально пригвоздила к стене грота. Фонарь выскользнул из его ослабевшей руки и упал на пол. Острая боль пронизала ладони его раскинутых в стороны рук и сложенные воедино ступни, а голову опоясал всполох пламени, подобно терновому венцу.

— А-а-а… — завопил Киппен от нестерпимой боли.

— Лишь только попроси быть освобожденным от мучительной пытки, и да свершится воля твоя! — в исступлении выкрикнул Маммон.

Найдя в себе силы, Киппен прохрипел:

— Отче наш, сущий на небесах! Да будет воля Твоя…

Огненные всполохи вокруг Киппена вдруг погасли, и он, словно камнем с обрыва, в одно мгновение был сброшен неведомой силой со стены на землю. Тяжело дыша, он с трудом поднял голову из зловонной лужи. Из глубокой рассеченной раны на его лбу струилась кровь, заливая глаза, и все же Киппен разглядел, как Маммон, в бессильной ярости сжимая и разжимая кулаки, глядит на него сверху вниз.

— Прекрасная подготовка, — наконец злобно процедил Маммон. — Что ж, настал черед подойти и к иному испытанию.

Киппен с усилием поднялся на ноги и посмотрел на свои ладони, из ран которых сочилась кровь.

— Веди меня, Судьба моя, — едва слышно произнес он и сжал руки в кулаки.

— Узрел я противоречие в словах и поступках твоих, — продолжал Маммон, — поскольку ты, вступив в поединок со мною, вознамерился побороть меня.

— Ошибаешься, лукавый.

— Нисколько! Ведь простер ты волю свою на безразличные, по твоим словам, для тебя вещи внешнего мира. Имей же мужество признаться самому себе, что на то была направлена воля твоя, и покончим на этом!

— Покончим! — Покончим! — в один голос отозвались демонические девушки.

Маммон уже ликовал победу:

— Отдай мне свою душу, человече!

Собрав последние силы, Киппен заговорил:

— Был бы я каменным изваянием, а не живым творением Бога, не вступи я с тобой в смертельную схватку. Вопреки же твоим словам, скажу следующее, я вовсе не стремлюсь во что бы то ни стало одолеть тебя, дьявол. Ты уж прости меня за прямоту, но просто так надлежит мне по природе, пока на Земле идет борьба добра со злом, я буду принимать в ней участие. Ну а что из этого получится, то и получится, ведь то, чего хочет Отец мой Небесный, лучше моего неразумного желания. Не правда ли?

— Проклятье! — взревел Маммон, и всполохи адского пламени, вырвавшись прямо из него, заплясали над его плечами и головой.

Киппен окровавленными руками поднял с земли фонарь и измятый лист и начал громко читать заговор:

— Бенедикто Домини сит вобискум. Ин номине Патрис эт Фили эт Спиритус Санкти…[17]

Неожиданно он остановился на полуслове, краем глаза уловив, как в кромешной тьме за спинами Маммона и его демонических спутниц скользнули черные тени.

— Всем оставаться на своих местах! — громоподобно раздался внутри грота грубый мужской выкрик. — Никому не двигаться!

Киппен не успел опомниться, как получил сильный удар под колено и повалился от подсечки на землю. Придавленный к каменному полу, он почувствовал, как его руки были кем-то с силой заломлены за спину и запястья туго стянули ледяные наручники.

Киппен поднял голову. Его окровавленное, перепачканное грязью лицо исказила гримаса отчаяния. Напротив него так и продолжал стоять Маммон в окружении белокурых близняшек, а за их спинами растянулась группа омоновцев в черной униформе, вооруженных короткоствольными штурмовыми автоматами и с приборами ночного видения на лицах.

— Выйди, дух нечистый, из сего человека! — из последних сил выкрикнул Киппен.

Маммон пронизал Киппена холодным взглядом своих прозрачных, безжизненных глаз, и злорадно усмехнулся:

— Хм! Наивен ты, человече. Легион имя мне.

Эпилог

Больничный халат едва согревает. Ослепительно-яркий белый свет режет ему глаза. Кругом белоснежные кафельные стены. Напротив него люди в белых халатах. Стены отражают звуки их голосов.

Мужчины и женщины негромко обсуждают что-то между собой:

— Сидит сутулясь, поза неестественная, напряжен, движения скованные.

— В анамнезе алкоголизм в запущенной форме.

— И черепно-мозговая травма.

— Полагаете, когнитивные нарушения?

— Как же без них.

— Семен, — различает он обращенный к нему вкрадчивый, доверительный голос, — испытываете ли вы какие-нибудь трудности при обдумывании и принятии решений?

Он машинально кивает, соглашаясь. Он соглашается со всем, лишь бы поскорее его увели из этого холодного кабинета.

Слышится комментарий:

— Классический мутизм.

— Семен, — вновь обращаются к нему, — у вас когда-нибудь было ощущение, что некоторые окружающие предметы или ситуации нереальны?

Он снова молча кивает в ответ и, морщась от боли, осторожно прикасается к повязке над бровью, после чего смотрит на раскрытую ладонь, в центре которой розовеет квадратный рубец.

— Нарушение восприятия окружающего мира.

— Семен, где вы сейчас находитесь?

От холода его начинает бить озноб. Он косится на приоткрытое зарешеченное окно. Снаружи серо и промозгло. Он отворачивается от окна, втягивает голову в плечи и засовывает ладони подмышки. Так немного теплее — тепло больше не уходит через открытые участки тела. Ему хочется свернуться клубком, как это делают кошки, чтобы согреться.

Голоса не смолкают:

— Нарушена способность устанавливать взаимосвязь между внешними обстоятельствами и актуальными событиями.

— Аутопсихическая дезориентировка.

— И деперсонализация.

Голоса стихают. Возникает тишина. Он поднимает глаза и смотрит исподлобья. Встречные взгляды полны безучастного сочувствия — так смотрят только врачи на неизлечимого больного. Он опускает глаза. Сколько можно продолжать это театрализованное представление? Признаете ли вы, эскулапы, очередного пациента душевнобольным, или не признаете? Впрочем, ему это безразлично, он во всем положился на волю Судьбы. Вот только эта слабость в теле и головокружение от лекарств… его дух совладать с ними не может.

— Семен, вы чувствуете себя нехорошо? Семен? Санитара! Скорее!!!

* * *

Киппен был выписан из психиатрической больницы с неутешительным диагнозом. Тем же днем он покинул злополучный Пятигорск, забывшись беспробудным сном на верхней полке плацкартного вагона. На следующий день он вернулся в Москву.

Зябко закутавшись в свой болоньевый плащ, он, прихрамывая, вышел из вагона поезда на перрон, протолкался сквозь толчею гулкого Казанского вокзала и вышел на площадь трех вокзалов. Миновав площадь, он привычно свернул на тихую Каланчовку и, угрюмо свесив голову, побрел знакомой дорогой вдоль трамвайных путей в направлении Проспекта Мира.

В отличие от солнечного Краснодара, в столице было промозгло, сыро и серо, так же, как в Пятигорске. С пасмурного неба сыпал моросящий дождь. Киппену не нравилась дождливая погода, но сейчас он был благодарен природе, поскольку на улицах было меньше людей.

Впереди показался спорткомплекс «Олимпийский». Киппен спустился в подземный переход, перешел на противоположную сторону Проспекта Мира и вошел в деловой центр, где базировалась редакция газеты.

В редакции воцарилась мертвая тишина, стоило только Киппену появиться в дверях. Не было слышно ни кликанья мышек, ни морзянок клавиатур, ни других привычных звуков. Все сотрудники редакции в безмолвии провожали взглядами идущего мимо них Киппена. А когда тот скрылся за дверью кабинета главного редактора, то и вовсе затаили дыхание, прислушиваясь к малейшему звуку.

Главный редактор сидел на тахте с развернутой на коленях газетой и дымящейся сигаретой в руке. Киппен с мрачным видом застыл перед ним, возвышаясь, словно исполин. Оба молчали. Шеф глубоко затянулся сигаретой и с наслаждением выпустил дым кольцами. Это казалось странным, но он не зашелся надсадным кашлем. Он даже не кхекнул, словно не мучился многие годы от эмфиземы легких.

— Я не хочу ничего слышать, — произнес шеф, даже не удостоив Киппена взглядом.

Киппен промолчал, хмурясь все больше. Ему показалось, что шеф нарочно избегает встречаться с ним взглядом. И действительно, не поднимая глаз, шеф перегнулся через подлокотник и загасил окурок в напольной пепельнице, после чего снова вернулся к просмотру газеты. Пауза затягивалась. Шеф не спешил начинать нежелательный разговор, но и отмалчиваться было невозможно.

— Мне звонили по поводу тебя, — наконец сказал шеф. — Я в курсе всех событий.

— Замечательно, — отозвался Киппен. — Значит, мне не придется уговаривать вас опубликовать материал.

— Семен, исключительно из хорошего расположения к тебе и чтобы компенсировать твои издержки, я мог бы тиснуть в колонке происшествий хронологию. Коротенько и, разумеется, не акцентируясь на связи, якобы имеющейся между произошедшими событиями.

— Если будет указана моя фамилия, то материал должен быть опубликован в полном объеме, — твердо отрезал Киппен.

Шеф поднял голову. Лицо Киппена изменилось. Глаза шефа, блестящие и неподвижные, напомнили ему два стеклянных протеза с бледно-серыми ободками вокруг полупрозрачной радужки и резко выделяющимися черными точками зрачков.

— Ладно, тогда и я скажу прямо, — совершенно другим тоном ответил шеф. — Я никогда не опубликую твой материал.

— Почему же?

Шеф красноречиво задержал взгляд на страшном шраме на лбу Киппена:

— Меня не устраивает источник. Согласись сам, ты побывал в довольно специфическом месте, что бросает тень на твою репутацию.

— Конечно, — размышляя вслух, невесело согласился Киппен. — На это они и рассчитывали, упрятав меня не в кутузку, а в психушку. Теперь я, словно мифологическая Кассандра, могу говорить все что угодно, а надо мной попросту будут смеяться.

Впервые Киппен увидел улыбку на губах шефа, точнее едкую ухмылку.

— Ну-ну, не отчаивайся, — покровительственным тоном ответил шеф. — Ты можешь предложить свою увлекательнейшую фантастическую историю какому-нибудь литературно-художественному альманаху. Или воспользоваться площадкой самиздата. На худой конец, размести ее на своей странице «ВКонтакте». Но что я тебе рассказываю? Ты и сам прекрасно знаешь, сейчас для публикации масса возможностей. Тем более с твоим-то недюжинным писательским дарованием. Ведь в сми все равно тебе путь заказан.

Киппен не стал ни возражать, ни спорить, ни грубить, ни угрожать. Он лишь подчеркнуто сухо распрощался с шефом:

— Доброго вам здоровья, Аркадий Эдуардович. И мое почтение господину Маммону.

С этими словами Киппен покинул редакцию, намереваясь никогда больше не переступать ее порог. В небольшой и уютной кофейне, отделенной от фойе делового центра стеклянной перегородкой, Киппен заказал эспрессо и устроился на своем излюбленном месте — у высокой стойки. Он привычно влил в бумажный стаканчик с обжигающим кофе изрядную порцию коньяка из бутылки, что всегда была при нем, и погрузился в невеселые мысли.

На противоположной стене была установлена плазменная телевизионная панель. Киппен не сразу понял, отчего его мысли вдруг смешались. Просто — он разглядел картинку в телевизоре. Это казалось нереальным, сном или бредом, но по одному из центральных телевизионных каналов крупным планом транслировали лицо Маммона.

О чем тот говорил, было непонятно из-за отсутствия звука в телевизоре. Маммон, облаченный в черный с иголочки костюм, как у религиозного проповедника, лишь беззвучно открывал рот, а его мертвенно бледные и прозрачные глаза буквально пронзали остриями черных зрачков. Киппен оцепенел от охватившего его ужаса.

Он обвел взглядом безлюдный зал и громко выкрикнул:

— Карин, ты где? Ты не могла бы прибавить громкость в телевизоре?

Из-за пластиковой перегородки вышла молодая девушка в переднике с эмблемой кофейни. На ходу бросив: «Легко», она взяла с полки телевизионный пульт и включила звук, после чего вернулась обратно в подсобное помещение.

Киппен сразу узнал хриплый, монотонный голос Маммона, раздающийся из телевизора: «…И все, чего ни попросите в молитве с верою, получите. Если вы скажете себе, да будет воля моя, ваша жизнь в одночасье переменится. Вы получите все, о чем только мечтаете. — Маммон улыбнулся и подмигнул, указывая пальцем вверх. — Вот только Царства Небесного я не стану вам обещать. Для этого есть другой, кто любит давать несбыточные обещания. — Маммон снова стал серьезен. Он сложил руки домиком и опустил глаза. — А теперь, братья и сестры, сограждане нашей огромной страны, давайте все вместе помолимся. Да будет воля моя! Да будет воля моя!! Да будет воля моя!!! Амии-и-инь!!!»

Киппен отвернулся от ревущего тысячами голосов телевизора и сокрушенно покачал головой:

— Господи, прости им, ибо не знают, что делают.

© Е. Кузнецов, 2025 г.