Мне позвонили ночью. Я сначала проигнорировал — подумал, ошиблись. Второй звонок — тоже. На третий поднял с раздражением, уже собираясь сорваться… но замолчал, когда услышал голос. Мужской. Чеченский. Сухой, как хруст сломанной ветки. Без воды, без прелюдий.

— Мадина Саидова-Багратова. Погибла. Авария.

И тишина. Как будто этого достаточно, чтобы всё объяснить.

Мадина. Моя жена. Та, что носила мою фамилию. Та, с которой у нас была договорённость, уважение, семья. Без любви, но с принципом. Без страсти, но с честью. Она была беременна. Мы не строили иллюзий — но она была моей женщиной. Моей женой.

Теперь — нет.

Машина сорвалась с дороги на мокром повороте. Горы. Скалы. Несчастный случай. Так сказали в полиции. Лаконично. Буднично. Как будто это не женщина с округлым животом, а просто цифра в сводке. Но я знаю — у таких, как я, случайностей не бывает. Если что-то рушится — значит, это кому-то было нужно. Значит, кто-то это провернул. Значит, это предупреждение. Или удар.

Я зашёл в комнату. Там всё было на месте. Её духи на комоде. Плед на подлокотнике. Кружка с недопитым чаем на подоконнике. И фото — в рамке, на тумбочке. Со свадьбы. Мы рядом. Она улыбается. А я смотрю на неё так, будто пытаюсь поверить, что это надолго.

Я стоял. Просто стоял. Не дышал. Не моргал. Тело не двигалось. Только пальцы сжимались в кулак, медленно, со скрипом в костях.

Внутри было пусто. Не боль. Не крик. Пусто. Как будто во мне вынули сердце вместе с лёгкими. Только один холод — вязкий, беззвучный, как лёд под кожей. Не от смерти. От понимания. От мысли, что снова я потерял. Снова не сберёг. Снова у меня вырвали — без спроса, без права, без объяснений.

Мадина мертва. Женщина, которую я защищал. Которую должен был уберечь. Мать моего нерожденного ребёнка. А я — жив. Снова. Один.

И это, чёрт возьми, моя самая страшная участь.

* * *

Аниту забрала ее родня. Мою кровь. Мою девочку. Моё всё. Забрали, как только в доме остыло тело Мадины. Не успел охладиться чай в её кружке и воск на свечах. Не успел я захлопнуть чёртов гроб, как эти твари — родственнички — уже стояли у дверей тетки с вытянутыми шеями и святыми рожами. И она отдала….Отдала Аниту.

Они ждали. Выжидали. Суки с лицами добропорядочных. Ждали, пока я оступлюсь. Пока я останусь один — и стану уязвимым. А потом, пока я обжигался об похоронный костёр, пока я терял рассудок от того, что не уберёг, — они молча увезли её. Аниту. Без слова. Без прощания. Без даже сраного взгляда. Идиот…Я позволил себе тогда опуститься. Нажрался как свинья… спал у Веры.

Я проснулся утром. Только звонок в пустоту. Номер няни — отключён. Тёща — вне зоны. Двоюродный козёл, который клялся, что «всегда рядом» — блок. Тишина. Холодная. С липким привкусом предательства. Они забрали её. Моё единственное. Моё последнее.

Они думают, что спасают. Считают, что прячут её от чудовища. Что я опасен. Что мне нельзя доверить ребёнка. Считают, что у девочки будет жизнь без страха, без крика, без меня. Они решили, что имеют право.

Я сижу на полу. Прямо на холодном ламинате, среди идеального, стерильного, дорого вылизанного дома. Спина ноет, плечо стреляет от старой раны, но я не двигаюсь. В руках — её игрушка. Маленький плюшевый медведь, с погрызенным ухом и вшитым бантом. Пахнет клубникой. Не той, из магазина, химозной — а той, из детства. Из мультиков. Из сказок, которые ей больше никто не расскажет.

Этот мишка воняет счастьем, которого больше нет.

Она с ним спала. Обнимала. Целовала в лоб перед сном. Он падал с кровати ночью, а я возвращал его в её объятия. А теперь… теперь и его нет. Он остался. А она — нет.

И всё, что у меня есть — мёртвая жена, пустая комната, и тишина, такая вязкая, что можно повеситься на ней. Я снова один. Опять. Всегда. Сколько ещё? Сколько ещё можно что-то терять, если, казалось, уже всё вырвали с мясом?

Я пришёл к ней. Не потому что хотел. А потому что больше не было, куда идти. Всё остальное сгорело. Дом, где недавно бегала Анита, теперь пропитан запахом смерти и женской парфюмерии, которая больше никогда не сядет ей на кожу. Там мрак. Там холод. Там — всё, чего я больше не вынесу. А здесь… здесь она. Вера. Начало моего конца.

Я стою перед её дверью. Не стучу. Просто открываю. Она не закрылась. Ждала. Я это чувствовал кожей. Я вошёл — и сразу увидел: глаза опущены, руки дрожат, но она не делает ни шага назад. Не убегает. И это — самое страшное. Потому что если бы убежала — я бы мог ненавидеть. А так — стоит. Молчит. И эта её тишина орёт громче, чем все мои крики.

Она стоит на пороге. Вера. Глаза опущены. Волосы чуть растрёпаны. Вид её будто бы — тихий. Сломанный. Но я вижу сквозь. Она не знает, как держаться. Не знает, зачем пришла. Думает — поддержать? Пожалеть? Или просто убедиться, что я действительно на дне?

Да хера с два тебе больно, девочка. Не ври себе. Не делай лицо скорби. Радость твоя внутри пляшет, я же чувствую. Ты не знала только одного — что дочери больше нет. И не у тебя, и, сука, не у меня. Всё. Конец. Круг замкнулся.

Саидовы сработали быстро. Как звери. Без визгов, без пыли, без следов. Я бы на уши поднял весь город, но на них и это не действует. Они покруче меня. Старые кланы, старые связи. Ребёнка спрятали — будто закопали. Я знаю, где искать, но не знаю, кого убивать. А пока не знаю — я не двигаюсь. Потому что с пустыми руками к этому зверинцу не подходишь. Даже мне.

Я сажусь прямо на пол. У её двери. На её глазах. Как раненый пёс. Спина скользит по стене, сердце гремит в груди, как железо в бочке. Я не могу дышать. Не могу смотреть. Не могу кричать. Только говорю — тихо, но так, чтобы каждое слово легло ей под кожу:

— Ты добилась своего?

И тишина после этих слов — как выстрел в упор. Потому что она знает, о чём я. Потому что это не про нас, а про то, что внутри меня всё мёртвое. Мадина — мертва. Анита — исчезла. И кто я теперь? Чёртова тень. Пустая оболочка. Мужик, у которого нет ничего. Ни жены. Ни дочери. Ни прощения. Ни пути назад.

Она снова стоит. Слёзы на глазах. Я не верю. Не верю, что ей больно. Не верю, что ей страшно. Потому что если бы было — она бы не ушла тогда. Не бросила. Не солгала. Не скрыла.

Смотрит. Как будто всё ещё надеется, что я не сдох изнутри. А я — сдох. Давно. Просто тело ещё ходит.

Я не кричу. Не швыряю мебель, не бью стены, не рву глотку в агонии. Я просто ухожу. Тихо. Ровно. Без сцены. Как будто выдохнул — и всё. Вышел из дома. Из города. Из себя. Из всей этой сраной жизни, где каждый шаг — память, каждый запах — ожог, каждая стена — лицо, которое я больше никогда не увижу. Вера осталась там. Вера, ад, страх, надежда — всё остальное я беру с собой. Как чуму. Как проклятие.

Я не оставил ни записки. Ни звонка. Ни следа. Телефон — в реке. Машину — сжёг. Документы — порвал. А сам — растворился в этом мире, как пыль в рассвете. Без цели. Без дороги. Без плана. Никакой Чечни. Никакой Москвы. Никакого Аслана Багратова. Пусть теперь она ищет. Пусть теперь её рвёт изнутри. Как рвало меня. Пусть ей снится мой голос, моя спина, моя тишина. Пусть каждый раз, закрывая глаза, она думает — где я? Жив ли я? Умер? И кого она теперь на самом деле потеряла?

* * *

Я лежу на крыше старого, заброшенного дома. Прямо на ржавом железе, которое скребёт мне лопатки сквозь куртку. Лежу и смотрю вверх. Надо мной — только небо. Без звёзд. Без формы. Чёрное, как сама ночь внутри меня. Ветер дует по лицу, как ладонь, которой уже не касаются. Пусто. Ни смысла. Ни звука. Ничего.

Я думаю — может, хватит? Просто исчезнуть. Не поэтично, не громко, а по-настоящему. Чтобы не осталось даже голоса, даже имени. Чтобы ни одна сука в этом мире не могла вспомнить, кем я был. Раствориться. Как будто меня никогда не было.

Потому что больше меня никто не зовёт.

Потому что больше меня никто не ждёт.

Потому что впервые за всю свою чёртову жизнь — я не отец. Не муж. Не враг. Не кто-то.

Я — никто.

Я шепчу имя. Только одно. Только её. Только ту, что всё ещё стучит в моей крови даже тогда, когда сердце бьётся медленнее, чем должно.

Анита.

Не «дочка». Не «малышка». Не «моя радость». Просто — имя. Как заклинание. Как нож. Как то, что я вдавливаю себе в горло, чтобы не сдохнуть.

Больше нет молитв. Я не молюсь. И не верю. Ни в Аллаха. Ни в Бога. Ни в справедливость. Ни в чудо. Я выжег это всё, когда хоронил жену. Когда искал ребёнка. Когда стоял над обрывом и думал, прыгнуть ли.

Нет Веры. Ни женщины, ни ощущения. Осталась только нужда. Вдохнуть. Ещё раз. Только потому что, возможно, в этом мире всё-таки где-то… она. Маленькая. С кудрявыми волосами. С глазами, как у матери. С голосом, который я, сука, до сих пор слышу в ушах.

Я не знаю, помнит ли она меня. Слышит ли. Скучает ли. Или думает, что я — просто тень. Просто страх. Просто мужчина из далёкого сна. Но я, мать его, жив. Только потому что хочу однажды… услышать. Услышать, как она снова скажет: «Папа». И пусть я буду в крови, в старости, с сединой в бороде и в кандалах — но если она скажет это, я выживу. Всё. Это будет конец ада.

Я решаю жить. Не ради себя. Себя я похоронил давно. Вместе с женой. Вместе с прошлым. Вместе с тем человеком, который когда-то мог улыбаться. Я не живу ради тех, кто ушёл. И не ради памяти. Память — это нож. Я держу его лезвием внутрь.

Я живу ради неё. Ради той девочки, которую я люблю до боли в зубах, до дрожи в мышцах, до бешенства в голове. Ради той женщины, которая сделала из меня зверя, вырвала мне душу, растоптала, но всё ещё держит меня. Где-то между жизнью и смертью. Между ненавистью и любовью. На цепи. За горло.

Я живу ради ада, который сам создал. Ради боли, которую сам впустил. Я в нём. Я им дышу. Я с ним сплю. Но я из него выйду. Не на коленях. Не в молитве. Не в раскаянии. А с ней. С дочерью. На руках. В крови. В огне. Но не один.

Потому что, если я выживу — я заберу всё. И верну своё. Или сожгу к чертям этот мир.