Я захожу во двор, словно открываю любимую книгу. Не знаю, чем он мне так приглянулся: обкусанный бордюрный камень и кружева низкого заборчика из металлических прутьев, зеленые лавочки, желтые вены газовых труб извиваются на теле пятиэтажной хрущевки – всё как обычно. В летний сезон у первого подъезда обычно стоит детский велосипед, а доска объявлений без объявлений свежепокрашена в коричневый. У второго подъезда реет береза, на которую Вилли часто задирает ногу. Напротив третьего подъезда – детская площадка, идем вдоль нее.

У четвертого подъезда мужчины в шортах (надеюсь, это шорты) и майках-алкоголичках выходят покурить на крыльцо, садясь на ступеньках в позу нотрдамской горгульи. Под окнами первого этажа стоит раскладная сушилка с бельем. Веревки для сушки белья между столбами давно не натягивают, но человек хочет сушить белье на улице. Хочет и сушит. Хотя, может, зря романтизирую и в квартире просто нет места.

Проходим вдоль дома и упираюсь в припаркованные авто: копейка с надписью «I love milfs» на рамке номерного знака и мой фаворит – девятка селедочного цвета с надписью «Люблю пельмени» на бампере.

Обхожу дом и в торце на подоконнике вижу старого знакомого: кота цвета персика. Персика со сливками. Каждый раз, когда вижу, как он лежит, свесив куриные ножки, не могу не сфоткать эту изящную безмятежность. Меня за этим делом даже заставала его владелица Наталья, уютная женщина в очках: «А сколько грязи он на лапах приносит, только протру, а он опять тут! Ага, бежит, голос услышал! Пусик! Пойдем домой, нагулялся уже!»

Но ни знакомство с хозяйкой, ни то, что я почти правильно зову его по имени (я звала Персик, а оказалось он Пусик), ни комплименты не помогают. Коту наплевать. Он игнорирует все сигналы. Мне остается только сделать кадр, еще кадр, последний кадр, чтобы было видно велосипед (он добавляет атмосферности), и уйти. Что сказать, я даже посвятила этому коту фантастический рассказ. Покажу как-нибудь.

Бываю здесь часто, пару раз в неделю. Проходим через двор вместе с Вилли, когда идем в парк, как и сейчас. Он этих фотосессий не одобряет, но не из ревности, а из жажды приключений:

– Да пошли уже, пропустим утровое!

– Ща, подожди, еще один кадр…

– Улица! Трава! За-па-хи!

– Идем-идем… Секунда!

– Пчх! Пфрчх! – всегда чихает, когда злится.

Убираю телефон, и мой плюшевый потомок волков подскакивает и устремляется вперед со всей своей полноприводной мощностью. Реют бархатные знамена ушей, покачивается улитка хвоста, перекатываются на спине вельветовые складки. Остановился, нюхает травинку. Потом еще и еще. Я не тороплю: травинки – его социальные сети, он читает новости.

Вдруг вижу – катится колесом, орет. Три руки, пять ног. Хлещет сочным веником об асфальт: темно-серые следы на светло-сером. «Пацан вышел на новый уровень борьбы с крапивой. Я в детстве просто лупила ее палкой», – думаю. Смотрю с уважением и опаской: мальчик лет шести бьет асфальт веником из крапивы и кричит. Кричит не из боевой агрессии, а потому что жжет руки. Глупо? Нет, самоотверженно. По сравнению с шестилеткой моего года выпуска он:

а) более эффективен – будем честны, когда мы били крапиву палкой, моральное удовлетворение значительно превышало пользу;

б) однозначно отчаян – чтобы без страха схватить крапиву голыми руками, нужно пройти определенный путь;

в) яростен в своей борьбе.

А говорят, что молодежь у нас пропащая. Зря!

Я чувствую лето на коже. Зелено-голубой, мягкий день мажет солнечным теплом. Шаркаю по теплому бугристому асфальту шлепками цвета пенки малинового варенья на блюдце, нюхаю солнце, слушаю писк ласточек, смотрю, как подоконники пушатся котами. Проходим по асфальту, по земле, по траве, вот и небольшой советский парк рядом со стадионом, проходим его насквозь и идем мимо ограждения, увитого испачканным в серой краске плющом (его покрасили вместе с забором), по земле-мозаике, усеянной зеленым, коричневым и прозрачным бутылочным стеклом. Из открытых окон доносится тонкий аромат жареной картошки. Ему аккомпанирует звон тарелок – накрывают к обеду. Гуляем долго: только бы не готовиться к экзамену по итальянскому языку.

Тем не менее спустя месяц я успешно его сдала и через две недели получила письмо о зачислении в университет города Комо. Еще несколько недель я собирала оставшиеся документы на визу, подавала их в консульство, а потом получила отказ. Спасибо, что хоть предварительный. Помню тот день.

Понуро гремлю качелями, толкая асфальт правым кроссовком в том же парке у стадиона. Все еще люблю его, несмотря на то, что из фонтана уже убрали золотых дельфинов и вкопали таблички «Выгул собак запрещен». Вилюха чавкает травой и косит на меня влажным коричневым глазом. Он рядом со мной, но тогда я еще не понимаю, насколько мне повезло, насколько я счастлива: я поглощена своими страданиями.

– А панихида раньше была шестьдесят, а сейчас, значит, восемьдесят – заказная и сто – панихида… – женщина с короткой стрижкой и телефоном возле уха кивает и слегка раскачивается на лавке в такт разговору.

– Купи пряник, купи свечки… Ага, да… И получается уже четыреста с лишним!

По парковой тропинке идут женщина и собака: гудят от счастья, вибрируют счастьем. Собака – длинная и лохматая, в нейлоновой черной шлейке с кармашками. В пасти – розовый мячик. Эти трое (включая мячик) – настолько самодостаточная система, что весь мир может провалиться, а они и не заметят. В общем, так оно и вышло. Троица двигается мимо лавки с прихожанкой, пес подбегает, ставит лапы на колени даме. Она, к счастью, смеется. Хозяйка тоже смеется. Я улыбаюсь онемевшими губами.

Что я могла делать дальше? Подала на апелляцию. Загранпаспорт все еще лежал в консульстве, когда Финляндия объявила о закрытии наземных границ. Кое-как вытолкала Сашу одного и с вещами: другого случая уехать на машине не представится. Он, конечно, сопротивлялся, но шансов у него не было: мне было очень важно запрыгнуть в закрывающуюся дверь, сделать так, чтобы мои занятия итальянским четыре раза в неделю не пропали зря, я не была готова отказаться от мечты, тем более я уже уволилась с работы. Тогда я видела себя борцом с обстоятельствами, несгибаемой железной леди, которая идет до конца, невзирая на обстоятельства.

Звонила, конечно, в консульство – трубку тогда поднял какой-то мужик.

– Здравствуйте, неделю назад я повторно подала документы на визу… И до сих пор нет ответа, подскажите, можно ли узнать статус? У меня вылет через три дня.

– Имя, фамилия?

Называю имя и фамилию.

– Сейчас…

– …

– Слушайте, у него стоит статус «На рассмотрении». Больше ничем не могу вам помочь…

– Но у меня через три дня вылет!

– …вообще, мы стараемся отдавать паспорта до вылета, но если не успеваем, то отдаем после! А вы всегда можете поменять билет, это абсолютно нормально.

– С билетами сейчас проблема.

– Ну, слушайте! В конце концов, к счастью, вы не мужчина!

Тут не поспоришь.

Жили мы теперь с Виллино вдвоем. И пока Саша присылал нам короткие зарисовки из Мюнхена, где он остановился у приятеля, меня занимала еще одна борьба – на этот раз бытовая. С бытом у меня, честно говоря, не очень. Нет, я люблю чистоту, часто стираю полотенца, постельное белье, одежду, мою сантехнику, протираю пыль. Но есть вещи, которые меня просто обескураживают. Вот скажите мне, почему люди до сих вынуждены заливать в водопроводные трубы средство от засоров? Это же отвратительно: из слива идет пар, вылезает какая-то грязная пена, запах соответствующий. Почему все молчат об этом? Почему человечество ввязывается в новые и новые конфликты вместо того, чтобы сделать благое дело: изобрести трубы, которые не будут засоряться?

Или вот, например, готовка. Всегда думала, что «уметь готовить» – это странное словосочетание, что там уметь, просто действуешь по шагам. Однажды я по такой подробной инструкции от Саши жарила стейк – и отлично получилось. А потом готовила лосося – и получилось плохо, потому что я забыла положить приправы и посолить. Тут-то я и осознала, что такое «уметь готовить» и «не уметь готовить». В общем, не смогла есть, расстроилась.

Сочувствия мне было ждать неоткуда, я, конечно, пожаловалась, своей подружке Жене, но ничего путного из этого не вышло:

– Вера, все люди делают это каждый день!

– Женя, но у меня ведь есть и другие обязанности! Это и обдумывание своей карьеры и серьезных стратегических дел, которые потом приводят к экстремальным решениям!

– Даже отвечать тебе ничего не буду, я сама сейчас разрыдаюсь!

– Женя, я поэт! – этот аргумент всегда работает.

Короче, помню, тогда я решила не есть и не шевелиться. А то шевельнешься – и сразу гора посуды и вещи везде разбросаны.

Ради разнообразия открывала итальянский ЦИАН и рассматривала варианты квартир. Какое прекрасное окошко в этом туалете, вид на зелень и оранжевую крышу на улице Джулио Чезаре в городе Комо, прямо тут я буду писать свой роман о счастливой жизни в Италии. Поговорила с риелтором Данте, мой итальяниш (это смесь среднего английского и слабого итальянского) с достоинством выдержал этот эмоционале конверсейшен.

Эмоциональным он был по причине моей паники, но Данте оказался терпеливым, доброжелательным, молчащим в нужных местах. Видимо, душу у них забирают только при поступлении на работу в консульство. Даже договорилась на просмотр 2 ноября. Слишком амбициозно, скажете вы. Соглашусь. Но как там говорят – во время засухи нужно копать рвы (типа дождь все равно когда-то пойдет). Этого принципа я и придерживалась.

Если бы вопрос о переезде стоял сейчас, я бы лучше поехала на языковые курсы в Испанию, даже несмотря на то, что мне не нравится их буква «х» и то, как они обращаются с быками. Они оформляют документы на своей территории, и нам бы не пришлось расставаться с Сашей и ждать неизвестно чего среди горы посуды, вороха несмываемых втулок и скроллинга новостей.

Но тогда я не хотела компромиссов. Зачем рассматривать более удобные варианты, когда рай на Земле один – Италия? И вот она, расплата за любовь.

Дни между звонками в консульство текли вяло, как лимфа в теле того, кто пьет слишком мало воды. Смотрела сериалы, чтобы как-то развлечься: ситуация в одном из них оказалась точь-в-точь как у меня. Муж с женой пытаются пересечь закрытую границу на машине, и жена говорит: «Надо было уезжать раньше». А муж ей: «Ну мы ждали визу…» Закончилось тем, что мужу удалось уехать в Канаду, а жена осталась в стране и попала в рабство (пока все сходится, если речь о бытовом рабстве), а потом завела любовника. Тут я тоже уже на грани. Но нужен он мне только лишь за тем, чтобы отвечать на мои вопросы во время просмотра сериала («Он хороший или плохой? А куда он пошел? А зачем? А кто это?»), будить раньше двенадцати дня и готовить.

Знаю, что найти такую кандидатуру будет очень непросто. Это стало ясно, когда подружка Маша деликатно подсветила эту мою особенность без конца разговаривать во время просмотра фильмов. Машу эта привычка раздражала.

И это касалось не только классики типа «А что он делает?» или «Нет, идиот, ну куда ты? Зачем?», но и аналитических вопросов и заключений вроде «А ты заметила, что мы сразу поняли, что этот человек плохой, увидев, как он разгадывает кроссворд и подрезает цветы? Интересно почему?» или «Как обычно! Все нарядные люди плохие, а люди в странных клетчатых рубашках и с дурацкими прическами – хорошие». Короче, как только до меня это дошло, я похолодела. «Бедный мой муж, что ему вообще приходится переживать в жизни», – подумала. Сериалы-то мы смотрим часто!

В такси тогда ехала, грустно глядя в окно. Шел дождь. Вечером со страхом ждала начала сериала. В напряжении сидела первые минуты, пока с дивана, где сидел муж, не донеслось: «Ну дела… Видела, Рик всех спас вчера от людоедов? А следопыт твой опять куда-то пошел со старой теткой…»

Чуть не прослезилась. А ведь существуют мужчины, из которых ни слова не вытянешь. Я таких не встречала, но слышала о них. То есть они отвечают на стимулы… Типа вы согласовываете с ними планы на вечер, а они такие: «Посмотрим».

Так что меня благословили этим человеком за все мои страдания, всегда так говорю, так что любовника пока искать не буду, тем более что все мои комментарии к сериалу без претензий выслушивает Виллино. Правда, иногда он может захрапеть посреди моей пламенной речи, но это неважно. Главное – не возмущается.

Тем временем я получала разные ответы из консульства: «Сейчас возможны задержки… Не можем назвать сроки…» и мое любимое «Ждем ответ из Рима!» Надеюсь, не от папы, иначе плохи мои дела.

Позвонила в последний раз: помочь ничем не можем, ни на что не влияем, в визовом отделе нет телефона. Пишите, но вам не ответят. Рассматриваем запросы до сорока пяти дней. Всего нехорошего.

И вот свершилось: текст о готовности паспорта, наконец, пришел мне на телефон, правда, день вылета был уже позади. Сколько вариантов развития событий я просчитала в голове, пока ехала забирать паспорт? Как минимум два. Первый: визу дают и я, возможно, смогу снова полюбить все итальянское. Второй: визу не дают, я отменяю все итальянское и начинаю учить четвертый язык – пока не знаю какой – и снова ложусь по направлению к мечте.

Не помню, как добралась до метро, получив финальный отказ, но помню, как уже в вагоне оскорбила взглядом рыжеволосого парня. Причина была в том, что он не убрал вытянутую ногу, когда я шла по проходу. Я задержалась перед этой ногой на секунду, прежде чем демонстративно ее перешагнуть, и послать парню самый презрительный взгляд, на который только была способна.

Еще пару станций я пыхтела, исподлобья наблюдала за тем, как эту ногу перешагивают другие пассажиры, потом отвлеклась. Уселась куда-то. Спустя еще минут десять почувствовала взгляд. Поднимаю глаза – тот самый парень. Идет к выходу. Делаю противное лицо, но потом замечаю нечто такое, от чего живот начинает крутить. Как он идет. Он хромает, нога не сгибается. Мне хотелось исчезнуть, раствориться, испепелиться под лампами московского метрополитена.

Дома мне оставалось только зарыдать от горя и стыда. Вообще, рыдания – это то, что я всегда делаю со страстью и полной отдачей. Во-первых, звук. Это утробный рев электрички «Подольск – Москва-Товарная», рассекающей зеленым лбом мрак ночного воздуха. Это скрипучий лязг ковша экскаватора, крошащего асфальт ржавой стальной челюстью. Это оглушительный, проникающий прямо в мозг свист в ушах семилетнего тебя, когда ты несешься с пригорка в поселке Большие Вяземы на своем первом двухколесном велике.

Во-вторых, образ. Красный пылающий шар лица, с которого стекают все положенные в этом случае жидкости, включая слюну. Нижняя губа – квадратная скобка. Глаза – две пары вздувшихся складок век, почти полностью схоронивших покрасневшие белки глаз. Про размазанную косметику эпитетов не будет: она полностью смывается в первые пару минут, даже водостойкая. Найти повод для меня никогда не было проблемой, но в тот день поводы искали меня сами, клянусь.

Я раз за разом видела грустную девушку в окошке выдачи паспортов и вспоминала тот момент, когда она начала фразу с «к сожалению», – и я уже все поняла. Причина отказа: «Второе высшее образование не является логичным продолжением первого». То есть, по мнению итальянского консульства, я навеки связана с филфаком. С преподаванием русского языка и литературы, если быть точной. Доля правды в этом есть: филфак – это то, как я ощущаю свою жизнь последний год как минимум.

Отчаянье сменилось привычным желанием плыть против течения: ночью я не спала, а записалась на годовую программу в Турин за пять тысяч евро, уже понимая, что не буду там учиться. Было очень жаль мой многострадальный итальянский. Для человека моих скромных способностей огромное достижение говорить на каком-то языке, кроме английского. Да что уж там, кроме русского. О том, чтобы на этапе первого отказа предать мечту, и вовсе не было и речи.

Кроме программы в Турине я пыталась записаться на программу в Маастрихте. Просто уже подавалась куда могла. Я думала, что все закончится просто отпуском в Италии и последующим возвращением домой вместе с Сашей.

Следующим вечером я все еще валялась в постели, когда пришло сообщение от подружки Лики: компания, в которой она работает, искала еще одного копирайтера на российский рынок. Работать нужно было из офиса в Барселоне.

Для моего поверженного морально и нашего разоренного материально положения это предложение было шансом, за который я не могла не зацепиться: оплачивалась такая работа хорошо, да и сердце мое уже было открыто и для Испании, и для многих других европейских стран, но все равно в чем-то я сомневалась:

– Переживаю немного за свой английский.

– Не отвертишься, команда говорит на русском, тимлид – русская.

– Вот это неожиданно, конечно! А если я не справлюсь?

– Справишься, у тебя все получится. Я же тебя во всех соцсетях читаю не за красивые глазки… но и за них тоже.

– Блин, ну и дела!

– В общем, я не давлю, подумай, решишь попробовать – маякни.

Что могу сказать? Возможности приходят к тем, кто не сидит на месте. На этой же неделе я успешно прошла собеседование и получила предложение о работе. У меня снова появилась причина поехать в путешествие, которого я так ждала, а у Саши не нашлось веских причин не ехать: работал он все равно дистанционно.

В общем, уже на следующей неделе я купила билеты в Мюнхен, чтобы встретится там с Сашей и продолжить путь вместе, собирала чемоданы и фантазировала о своей жизни в Испании.

Помню, как собирала чемодан: отключала плейстейшен, искала спортивные лосины Саши, которые он забыл в свой отъезд, заправляла провода, как выпущенные кишки, в чемоданное чрево указательным пальцем, только приоткрыв молнию.

Мама приехала проводить накануне отъезда. Виллино идиллически счастливо бегал с игрушкой-пружинкой, не понимая, что он никуда не едет, а остается с родителями, а моя подружка Маша так расчувствовалась, что оторвала от сердца брелок для сумки, который я безуспешно выпрашивала у нее все лето.

Я продолжала собирать чемодан уже по щиколотку в слезах от нахлынувших эмоций. Насторожило ли меня, что мечты исполняются с такой горечью? Помню, что отметила только то, что двигаюсь будто по инерции, что, возможно, у меня просто не железная сила воли, а просто очень длинный тормозной путь, а знай я о том, как в итоге все сложится, то и не уехала бы никуда.