Ясный полдень под голубым-голубым небом улыбается привычным ритмом буднего дня: студенты прогуливают занятия в благоустроенных и оборудованных скамейками скверах; группы туристов в панамках, бриджах и мокасинах, вооруженные селфи-палками, фотографируют фасады исторических зданий; спасая кипучие офисы от голодной агрессии, проносятся на самокатах нагруженные едой и напитками курьеры-кормильцы; сонные менеджеры по персоналу скроллят фешен-ленты возле курилок и параллельно сплетничают о скупом на квартальные премии руководстве; топают в модные хабы одичавшие программисты с ноут буками в рюкзаках. Суматоха! Бег! Переводы денег со счета на счет! Созвоны на ходу! Обещания скинуть ссылки на новые проекты и закрыть тикеты «вот прям тудей»! Я и запамятовала, что сегодня вторник. Я и забыла, как выглядит движение. Я и не подозревала, что соскучилась по шумному центру.

Город дышит, иногда зевает, пьет фильтр-кофе из молотых и ферментированных зерен Колумбии, Коста-Рики, Эфиопии, нагоняет насыщенными ароматами миражи баобабов, пальм, экзотических орхидей – и подмигивает многоцветными бликами стоящих в пробке машин. Я наблюдаю за улицами и за людьми на улицах изнутри желтого такси, вызванного нами через багоизобильное приложение, и смакую, словно симфоническую музыку, мелодичный рокот двигателя: «Смотрррите, смотрррите, смотрррите, какие вокррруг огррромные высотки, пестрррые сфетофоррры, искррристые торррговые комплексы, пррривлекательные парррки атррракционов, вы только посмотрррите!» Мы с Богом послушно смотрим на весь этот помпезный вихрь, потому что можем позволить себе роскошную роскошь: устроить выходной в середине недели, отложить до греческих календ деловую переписку, быть праздными пассажирами и не следить за лихорадочной разноголосицей дорожного движения.

Кругло-усатый таксист благородно избавляет нас от стресса, рулит баранкообразным рулем и, периодически зыркая в боковое зеркало, блаженно помалкивает. Я радуюсь тому, что он даже не пытается достать сигарету: не так-то просто курить под вопли клаксонов, под тряску неожиданных прыжков из правой полосы в левую, под постоянное появление из-под асфальта лежачих полицейских! Водитель определенно заслуживает не только уважения, похвалы, пять звезд – но и соточку на чай!

– Справедливо, – одобряет Бог. – Но не возбраняется накинуть и три соточки на чизбургер с двойным сыром, хашбрауном и беконом!

Постепенно городские пейзажи удаляются, скукоживаются до размеров детского конструктора, уплывают в сероватую дымку и уступают место сельскохозяйственным красотам, раскинувшимся всюду и везде расслабляющими иллюстрациями: возделанным кукурузным полям, необъятным капустным плантациям, вытянутым теплицам, деревянным амбарам для хранения собранного урожая и укрощенным бдительными заборами перелескам.

Завораживающая и крайне притягательная картина.

В телячьей нежности прижались к земле низкорослые постройки, впитывая в себя дыхание почвы и доказывая неоспоримую истину: нет ничего приятнее и ближе для крестьянских потомков (для нас, не умеющих пользоваться косами, не доивших на рассвете коров и загнавших себя в спичечные коробки!), чем зеленые холмы и расчищенный от нагромождений горизонт.

Пять, двадцать, сорок минут (невозможно определить точную продолжительность поездки рядом с тем, кто не придает особого значения ходу времени) – и вот наконец сквозь пыльные разводы бокового стекла пробивается мерцание громадного аэропорта, сверкающего так, словно его тоже помыли вместе с банкой и сухо-насухо протерли чистейшим вафельным полотенцем. Невероятно и волшебно, но я беззаботна, будто предотпускник с подписанным заявлением, потому что наряд мой (белая вязаная футболка, коричневые штанцы, браслет-плетенка из радужных ниток мулине, спортивные сандалии на липучках) и волосы мои (освобожденные узники прилизанных будничных укладок) так и пышут ликованием, так и перекликаются с образами колоритных американских хиппи из далеких семидесятых. Выбраться из депрессивной квартиры, покинуть густонаселенный мегаполис, отправиться в путешествие, не имея при себе ни багажа, ни ручной клади, ни телефона с безлимитным интернетом, вынуждающим сидеть в нем без особого интереса, но до посинения, – лучшее, что можно придумать, когда в душе доминирует хмарь.

Поблагодарив водителя за увлекательную поездку под аккомпанемент теряющего сеть навигатора, мы (точно и не мы вовсе, а юные и легкие на подъем ребята) покидаем дрожащее от нетерпения такси и углубляемся в хрустальный, звонкоголосый, суматошный терминал. Абстрактные инсталляции над головой, успокаивающие глаза подчеркнутой строгостью и аскетизмом, сразу при входе торжественно дарят ощущение упругости и воздушности: взлетай хоть сейчас, разгоняйся на отполированной до блеска плитке, отталкивайся, прыгай вверх, улюлюкай, маши, словно лебедиными крыльями, гибкими руками!

Маневрируя между суетливыми и взмыленными путниками (метр семьдесят пять и восемьдесят килограммов по среднему показателю!), дребезжащими чемоданами (пятьдесят на сорок и на двадцать сантиметров!), шуршащими клетчатыми баулами (не обладающими общепринятыми стандартами, но имеющими подозрительное содержание!), мы с Богом змейкой пересекаем холл, проскальзываем под ленточными ограждениями – и оказываемся у стойки регистрации. Я протягиваю сотруднику аэропорта паспорт в пестрой обложке. Бог, внимательно исследовав складки древних джинсов, царственно достает сложенный вдвое листочек: с россыпью несвязанных слов, грамматическими ошибками и портретом, нарисованным детской рукой кислотными фломастерами, с жирными пончиковыми пятнами.

– Приятного полета! – возвращая документы, желает нам усталый, но участливый и услужливый человек в форме.

– Спасибо! – отвечаем мы в унисон, тихо посмеиваясь и по-доброму переглядываясь друг с другом.

Пресный обжигающий какао из автомата (что за химозная химоза?!), мятые бумажные стаканчики (ой-ой-ой, какие горячие!), черствые сэндвичи с пластиковой ветчиной и картонным сыром (нужно больше, больше, больше соуса для спасения этой грустной пищи!), мы садимся на пол, подмигиваем йоркширскому терьеру из переноски напротив и под преломленными лучами среднеширотного солнца жадно поглощаем свой поздний завтрак.

– Еда в аэропорту в три раза вкуснее, чем дома, – чирикаю я, в четыре укуса съедая сэндвич. – И во столько же раз дороже!

– Истину молвишь! – кивает Бог. – Но еще вкуснее она летом на даче: чай из листьев черной смородины, лапша быстрого приготовления, толстые ломти белого хлеба!

– Святая правда! – соглашаюсь и улыбаюсь. – На десерт – малина с холодным молоком, сахарным песком и всплывающими червячками! Вдогонку, вместе с маминым «Приятного аппетита, дети!», непременный смех папы: «Жуйте и глотайте с удовольствием, червячки – это высококонцентрированный белок!»

Одноразовая посуда откомандировывается в урну для раздельного сбора мусора. Резкий прыжок на ноги вызывает легкое головокружение. Без особого труда отыскав открытый гейт, отстояв короткую очередь, продемонстрировав стюардессе посадочные талоны, мы с Богом рысцой преодолеваем длиннющий телетрап и в хвосте самолета занимаем два великолепных эконом-места. Я щедро уступаю Богу кресло у окна и со всей честностью признаюсь:

– Представляешь, мне впервые не страшно на борту – как будто ненавистной аэрофобии и в помине не было! Всегда бы так! Радость от полета – и только!

Бог отрывается от изучения журнала с рекламной продукцией, щурится в мою сторону и, преисполненный иронии, спрашивает:

– Получается, что сегодня я не дождусь от тебя молитв?

О да, получается, что сегодня и впрямь без молитв!

– Чрезвычайно обидно.

Хмм. Гмм. Ну и ну. Не нужно быть ни телепатом, ни ясновидцем, ни заклинательницей карт Таро, чтобы догадаться: Богу ничуточки не обидно.

– Ты же не сгенерируешь турбулентность? – настораживаюсь я, добросовестно пристегивая ремень безопасности и опуская подлокотники в исходное положение. – Не отрядишь нас в болтанку?

– Извлеку из неверующих тройную порцию веры, – задиристо улыбается Бог. – Отменная мотивация с моментальным результатом!

– Шутишь?!

– Шучу.

Я одариваю весельчака строгим-грозным-убийственным взглядом (мол, сейчас как отругаю при пассажирах и их мохнатых питомцах!), но тут же прикусываю язык и вжимаю свою глупую голову в плечи. Кажется – или Бог стал старше? Ну точно. Старше. Выглядит теперь на все тридцать. Даже на тридцать пять. Несуразность и щечки юношеские куда-то исчезли, скулы приобрели резкие очертания, щетина погрубела и потемнела, морщинки симпатичные проявились, проступила харизма. Впрочем. Хмм. Гмм. Ну и ну. Разве Бог может быть обделен харизмой? Разве эта программа не по умолчанию встроена? Далекая от безупречных линий академического рисунка, я неожиданно ловлю себя на мысли, что не отказалась бы прямо сейчас взять в свои неумелые руки уголь и написать на толстых фактурных листах скетчбука подробный портрет своего бесценного напарника по спонтанному путешествию. Не сфотографировать. Нет. Нарисовать углем. Чтобы отобразить ма гию развернувшегося момента. Потому что беспощадная (а может, наоборот, милосердная и мудрая?) память неизбежно стирает детали и частности, которые хочется сохранить в целости и невредимости: закупорить в стеклянный шар, обернуть газетой, убрать в шкатулку – дабы не испачкать, не поцарапать, не разбить. И ни с кем не делиться. Это мое. Персональное. Секретное. Проникновенное. Не трогать и не смотреть.

– Созерцай, не стесняйся, – говорит Бог, вновь сосредотачиваясь на чтении (или, точнее, разглядывании и перелистывании) глянцевого журнала.

Мне бы по привычке покраснеть от пальцев ног и до кончика носа (а как еще реагировать на такое непристойное предложение?), но в этот раз я совсем-совсем не краснею.

Я действительно созерцаю.

Я стараюсь запечатлеть в памяти каждый миллиметр совершенного в своем несовершенстве лика.

Самолет набирает скорость, мчится быстрее и быстрее по взлетной полосе, подпрыгивает на неровностях, неумолимее и неумолимее вдавливает нас в мягкие, как бисквит, спинки кресел, плавно отрывается от асфальта (сердце пропускает один удар, ухает в пятки, а затем взмывает обратно в грудину); невзрачная, ломкая и незначительная, словно всю жизнь топчущаяся на одном и том же месте, я гляжу на лицо Бога, омытое облепиховым сиянием, льющимся из крошечных иллюминаторов, и остро чувствую себя всего-навсего человеком – маленьким, теплым, пронизанным артериями, венами и капиллярами, созданным из праха и обреченным в конечном счете на прах, беспомощно барахтающимся в омуте истекающих дней и обитающим в мире, который не понимает и вряд ли когда-нибудь поймет.