Учитывая его комплекцию, Дев вылезает из своего маленького автомобиля на удивление быстро. Улыбаясь, он обходит машину вокруг, чтобы открыть для меня дверцу. Но вдруг останавливается.
– Ты как будто колеблешься. Передумала?
– Нет, все хорошо. – И это правда. Меня слегка настораживает его машина размером со спичечный коробок, но я ничуть не сомневаюсь, что хочу провести утро с ее водителем. С радостью прогуляюсь по тропе Джейн Эйр и вскарабкаюсь на Стэнедж-Эдж. Я читала о вересковых пустошах, которые представляю продуваемыми ветрами болотистыми пространствами, и мне не терпится увидеть их своими глазами. Хотя кого я дурачу? Я бы сказала «да», даже пригласи меня Дев в промзону смотреть, как он продает пустые бутылки из-под своего джина.
Как только деревня остается позади, Дев выруливает на двухполосное шоссе и разгоняется, набирая пугающе высокую для езды по неправильной стороне дороги скорость. Я чуть опускаю окно, чтобы впустить свежий воздух. Только бы не укачало. У развилки Дев сворачивает направо к Хэзерсейджу.
– Расскажи мне о Стэнедж-Эдже, – прошу я. – Кроме красоты, он чем‐нибудь еще славится?
– Робин Гуд скрывался там от шерифа Ноттингема, в месте под названием Пещера Робин Гуда.
– Какое забавное совпадение: Робин Гуд нашел пещеру, названную в его честь.
– Правда здорово? – До чего же очаровательная улыбка у Дева. – А еще в Хэзерсейдже есть погост с необычайно длинной могилой, где покоятся останки исполинского сподвижника Робин Гуда, Малыша Джона.
– Он был реальным человеком?
– Скорее всего, нет. Но разве тебе не хочется посетить такую интересную достопримечательность?
Надо обязательно рассказать Эмити: еще один курьез в ее копилку фальшивых фактов.
Хотя Хэзерсейдж – место старое и живописное, он совсем не похож на Уиллоутроп. Вместо преобладающих в последнем затейливых сувенирных лавок, чайных и пекарен здесь имеются три больших спортивных магазина, торгующих одеждой и снаряжением для пеших туристов, скалолазов и дельтапланеристов, которые стекаются в эти края. Городок приятный, помоложе и посолиднее Уиллоутропа, тут вполне можно жить.
Наш путь начинается на узкой улочке, которая ведет за церковь и через луг, поросший золотистыми лютиками. Я срываю один цветок и кручу его в пальцах. Потом подношу к подбородку, вспоминая, как мать делала так, когда я была маленькой, и утверждала, будто мой подбородок сияет золотом, а это значит, что я люблю масло. Я действительно обожала сливочное масло, но откуда об этом знал цветок? Мама говорила, что он волшебный, и я ей верила. Я бросаю лютик на землю.
В конце луга мы минуем перелаз и ступаем на пастбище. Овцы наблюдают за нами своими пустыми глазами.
– Давай пробежимся, – предлагает Дев и трусцой устремляется вперед.
К счастью, мне совсем нетрудно бежать с ним вровень. Но когда дорога начинает забирать вверх, он прибавляет скорость, перепрыгивая через камни и корни деревьев. Я давно не бегала. Приятно дать сердцу нагрузку. Я получаю мощный заряд энергии, как от прыжка в холодный пруд. Мне очень нравится, что мы бежим не в целях тренировки, а ради развлечения.
– Давай наперегонки до того дерева, – предлагаю я и ускоряюсь.
Бедра у меня горят, но я стараюсь не отставать от Дева. Тропинка узка для нас двоих. Дев обгоняет меня, и я силюсь догнать его. Приближаюсь к нему и воображаю, как хватаю его за туловище и роняю на землю, скатываясь вместе с ним с холма. Но он внезапно отрывается от меня и уносится на несколько метров вперед. Я поднажимаю, но ноги налиты свинцом, и воздуха не хватает. Дев достигает дерева первым. Он складывается пополам, упершись руками в колени и тяжело дыша. Добежав до него, я валюсь на траву в стороне от тропы.
– Поначалу было здорово, но потом ужас как трудно, – признаюсь я.
– Согласен.
– Мне пока не встать, – сообщаю я.
– Тогда я к тебе присоединюсь.
Мы оба лежим на траве, глядя на дуб.
– Не ожидал, что ты захочешь соревноваться, – говорит Дев.
– Я чувствую невероятную свободу. Никакой обязаловки, а это, – я показываю рукой на дуб с раскидистыми ветвями и распускающимися листьями, на синеву над ним, – это превосходное место, чтобы отдохнуть от трудов праведных. Знаешь, я толком не была в отпуске больше четырех лет. Последний раз мы с бабушкой ездили в Мэн на неделю. Каждый день купались в студеной воде, собирали голубику и до неприличия объедались рыбной похлебкой и моллюсками в кляре.
– Четыре года? – удивляется Дев. – Не понимаю я американцев.
Над нами из кроны выпархивает птица и усаживается на нижнюю ветку. Крутит головой туда, сюда и улетает.
Дев встает, отряхивает брюки сзади. Протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Я с огромной радостью позволяю ему это.
Мы отправляемся дальше по тропе, которая идет через сырой лес. Дев рассказывает, что поначалу его не особенно прельстила затея с «убийственной» неделей. Он с сомнением отнесся к идее Жермен, что, сыграв на одержимости американцев английскими деревенскими расследованиями, можно встряхнуть местную экономику после пандемии.
– Я не понимал, что хорошего для Уиллоутропа в том, чтобы рекламировать себя как фальшивку, старосветскую деревню с убийством, – продолжает он. – Но я уважаю Жермен за попытки помочь деревне. И я всецело за сохранение общественного бассейна.
По его рассказам, во время пандемии Уиллоутроп, как многие деревни по всей Англии, пережил настоящий бум в продаже недвижимости, когда люди расхватали летние коттеджи по заоблачным ценам. Это еще больше ухудшило ситуацию на рынке жилья: для тех, кто вырос в деревнях, жить там стало не по карману. Теперь, когда люди снова могут ездить куда угодно, спрос на отдых в Пик-Дистрикт упал. Но покупка недвижимости все еще недоступна. Большинство вновь приобретенных домов в Уиллоутропе стоят пустыми.
– Не будь у моей матери гостевого домика, я, наверно, тоже не жил бы здесь.
– А в главном доме вместе с ней? – Особняк выглядел довольно большим.
– Я не настолько хороший сын.
За поворотом мы видим каменный дом с мелкой расстекловкой окон, несколькими трубами и зубчатым парапетом вокруг крыши.
– Это Норт-Лис-холл, который считается прототипом Торнфилда в «Джейн Эйр», – сообщает Дев.
– Очередной миф? – Я рассказываю ему про недавнее разочарование Эмити из-за оказавшейся неправдоподобной легенды о Джейн Остин, объясняя, почему то, что «считается», теперь вызывает у меня сомнение. Хотя мне легко представить, как Джейн Эйр стоит там, у окна второго этажа, и выглядит невзрачной простушкой, какой она ошибочно казалась многим повстречавшимся ей в жизни. Я почти жалею, что увидела этот дом, облик которого теперь вытеснил мои представления о Торнфилде, рожденные исключительно чтением старого издания «Джейн Эйр» в мягкой обложке.
– Вполне возможно, тут больше чем предание. – Дев смотрит в телефон. – Если верить этому сайту, Шарлотта Бронте навестила свою подругу Эллен Насси в Хэзерсейдже в тысяча восемьсот сорок пятом году. Она приехала в дилижансе и гостила в доме приходского священника, пока брат Насси, тот самый священник, находился в свадебном путешествии. Норт-Лис-холл был построен в конце шестнадцатого века семьей по фамилии Эйр. Совпадение? Не думаю. И, что особенно интересно, «живучее местное предание» гласит, что первую хозяйку имения, Агнес Эшхерст, держали под замком в комнате с обитыми войлоком стенами и она погибла во время пожара.
– Ты хочешь сказать, что сумасшедшая жена мистера Рочестера, запертая на чердаке, имела реальный прототип? Ни за что не поверю. Ты говоришь «местное предание», а я слышу «маркетинговый ход».
Мы шагаем по тропе для верховой езды и подходим к автомобильной дороге. Когда мы пересекаем ее, тропа продолжается, но деревьев уже нет. Каменистая дорожка виляет, изгибается и понемногу поднимается в гору. Камни становятся крупнее, пока наконец мы не оказываемся среди валунов. Дев объясняет, что на некотором расстоянии выше находится Стэнедж-Эдж, по верху которого идет удобная широкая тропа.
Мы встречаем нескольких скалолазов, решивших присесть и перекусить, с уступов у них над головой свисают веревки. Один из них машет рукой:
– Привет, Дев. Сегодня пошел легким маршрутом?
– Тут нет ничего постыдного, – отвечает мой спутник. – Я присоединюсь к вам завтра, ребята, ладно?
– Ты не говорил, что занимаешься скалолазанием, – упрекаю я, когда мы продолжаем путь.
– Ты не спрашивала.
Мы продолжаем забирать наверх, и вдруг я вижу нечто вроде стаи доисторических птиц, парящих в вышине. Дельтапланеристы. Я насчитала их пятнадцать.
– А на дельтаплане ты тоже летаешь? – интересуюсь я.
– Это нет, я люблю твердо стоять на земле.
Тропа становится круче, вьется среди скальной породы. В некоторых местах камень лежит ступенчато, в других приходится карабкаться с помощью рук. Мы добираемся до верха, где горизонтальная тропа тянется по всей длине хребта. Вокруг раскинулся пейзаж немыслимой красоты, словно смотришь сразу на два уровня земли. В одной стороне, там, где ландшафт выше, лежат темные вересковые пустоши – обширное ровное пространство, топкое и поросшее кустарником темно-рыжего, коричневого и зеленого оттенков, перемешанных, как цвета бескрайнего океана. С другой стороны склона – осыпь валунов, некоторые размером с автомобиль, с плоским верхом: можно идти по ним или сесть сверху. Они образуют уступ из обнаженной горной породы, который круто обрывается к находящимся внизу в долине пастбищам. Вдалеке виднеются крошечные угнездившиеся в зелени крыши и церковные шпили. Поля прорезаны длинными живыми изгородями или каменными стенами.
Глядя назад, на пустоши, или вперед, на этот пасторальный вид, я испытываю странное чувство. Будто бы я знаю это место, будто бы уже видела холмистые пространства болот и камни у подножия скалы, которые словно сдерживают их.
– Все выглядит так знакомо, – говорю я.
– Это очень знаменитый вид, – соглашается Дев. – Здесь снимали много фильмов. – Он оборачивается к болотам: – Вон там плакала Рут Уилсон в роли безутешной Джейн Эйр. – Потом указывает на большой плоский камень, торчащий из склона скалы, как широкая платформа вышки для ныряния: – А вон там Элизабет Беннет в исполнении Киры Найтли треплет ветер в лучшем кадре «Гордости и предубеждения».
– Точно, с выставленным вперед подбородком. Но мне кажется, я не просто узнаю́ это место, а, скорее, знаю его.
Может, нечто подобное было в материнских рассказах? Я этого не помню, но от такой мысли по спине пробегает холодок.
– Вероятно, ты была здесь в другой жизни, – пожимает плечами Дев.
– Ты веришь в перерождение душ?
– Ни в малейшей степени, – отвечает он.
Слава богу.
– Я тоже.
Мы подходим к гладкому камню и садимся, свесив с него ноги. Под нами обрыв не меньше пятнадцати метров высотой. Дев вынимает из рюкзака пакетик с орехами и изюмом и высыпает немного мне в подставленную ладонь.
– Сегодня не будет хлопьев со вкусом креветок?
– Нет, ими хрустят только в пьяном виде.
– Это обычай?
– Закон.
Ветер лохматит мне волосы, которые спутанными прядями летят в лицо и залезают в рот. Я зачесываю их рукой назад, а ветер снова бросает их вперед, и вовсе не в таком художественном беспорядке, как у Киры Найтли. Я поворачиваю лицо к ветру. Вдалеке вижу крошечные фигурки, идущие по тропе на пастбище.
– Волшебное место, – говорю я.
Дев косится на меня с иронией.
– Понимаю, так, наверно, говорит каждый, кто приходит сюда впервые.
– Если бы.
– Ты о чем?
Он не отрываясь смотрит пред собой.
– Когда мама заболела, я жил в Лондоне и стал навещать ее по выходным. Моя тогдашняя девушка время от времени приезжала вместе со мной. Люси прекрасно относилась к маме, но находила Уиллоутроп и здешнюю обстановку смертельно скучными. Я возил ее по всему Дербиширу, пытаясь переубедить, но тщетно.
– Вы расстались, потому что ей здесь не нравилось?
– У нас были разные цели. Когда маме стало хуже, я начал приезжать чаще и жить тут дольше. Люси оставалась в Лондоне. Обижалась на меня. Похоже, она считала, будто я тут только из чувства долга и, как только найду для мамы сиделку, вернусь в Лондон. Но чем больше времени я проводил в Уиллоутропе, тем больше осознавал, что здесь мне и надо быть. Не скажу, что я был несчастлив в Лондоне, но здесь я ощущал невиданную свободу, одновременно опьяняющую и успокаивающую. Наверно, это звучит нелогично.
А вот и нет, я отлично понимаю, о чем он говорит.
Мы сидим вплотную друг к другу, наши бедра соприкасаются.
С неба раздается низкий голос:
– Дерзай, дружище!
Мы поднимаем головы на дельтапланериста, который показывает нам поднятые большие пальцы.
– Вот нахал, – ворчу я.
– Ребячество.
– Бесцеремонный тип.
– Но совет дельный.
Дев поворачивает руку ладонью вверх, словно демонстрирует что‐то. Я слегка касаюсь его ладони несколько раз, глядя только на наши руки. И потом он обхватывает своей большой теплой кистью мою и не отпускает ее. На сей раз я не превращаю это в рукопожатие. Я смотрю на Дева сквозь танцующие вокруг лица пряди.
Я почти ничего не знаю об этом человеке. Но здесь, на вершине мира, я готова прыгнуть вместе с ним вниз, и не только потому, что по окончании этой недели никогда его больше не увижу. Это что‐то другое, неизъяснимое и неведомое. Я совсем чуточку придвигаюсь к его лицу и чувствую, что он сделал то же самое. Или виноват ветер? Потом Дев двумя пальцами отодвигает волосы от моего лица.
– Можно мне… – шепчет он.
Я киваю так незаметно, словно вздрагиваю, и он медленно приникает к моим губам. Это легкий поцелуй, но я ощущаю его каждой жилкой. Мы отстраняемся друг от друга и соприкасаемся лбами. Целуемся снова, и это уже не просто хороший, а счастливый поцелуй. Целуемся и улыбаемся. Такой улыбкопоцелуй, о существовании которого я даже не подозревала.
– Чертовщина какая‐то, – шепчу я.
– Полнейшая. – Рука Дева лежит у меня на шее, его пальцы в моих волосах.
Я снова склоняюсь к нему и закрываю глаза. Но по-прежнему чувствую, как над нами скользят по небу в сторону пустошей дельтапланеристы, синхронно совершая виражи, будто ласточки.