Понедельник

Это англичане так нечленораздельно указывают направление или у нас, американцев, мозги набекрень и мы неспособны следовать курсу? Потому что мы совсем потерялись. Наша троица выходит из густого сырого леса и стоит на краю поля, пытаясь определить разницу между «держите направо», «держите слегка правее» и «держите направо, но постепенно удаляйтесь». Даже не будь у меня похмелья, я бы растерялась.

– Здесь говорится, что нам нужно двигаться в сторону лесосеки, – говорит Эмити, глядя в инструкции, полученные от констебля Бакета.

Уайетт указывает на ряд худосочных деревьев в конце поля:

– Это и есть перелесок?

– А не лесосека? – сомневается Эмити. – Перелесок – это скорее небольшая роща.

– Пожалуйста, давайте отдохнем, – прошу я.

Я сажусь на поваленный ствол и опорожняю бутылку с водой. Если живописный маршрут, которым мы идем, верен, до Хэдли-холла, усадьбы леди Магнолии Блэндерс, еще больше полутора километров. В голове у меня стучат молотки.

– Мы должны найти перелесок, пересечь луговину, перебраться через перелаз, пойти по стежке, которая не тропа, и пройти через дубраву, – напоминает Эмити.

– Все, коктейлей больше не пью, – обещаю я. – Никогда.

Бар Дева открывается в восемь. Не слишком рано для второго визита?

– Я тебя умоляю, – фыркает Уайетт. – Со всяким бывает: с тобой, со мной и с богемским свиристелем.

Я приставляю ко лбу руку, чтобы защитить глаза от солнца, и вопросительно смотрю на него снизу вверх.

– Это такая прикольная птичка, которая склонна злоупотреблять, – объясняет мне коллега. – Когда она съедает слишком много забродивших ягод, то пьянеет и врезается в стены зданий и заборы.

Прямо над нами раздается пронзительное писклявое чириканье. И сразу после этого тонкая барабанная дробь, которая впивается мне в голову, как гвоздомет.

– Пожалуйста, заставь его замолчать, – умоляю я.

– Большой пестрый дятел, – определяет Уайетт.

Захочет ли Дев меня видеть? Не опозорилась ли я вчера вечером?

Эмити упирает руки в бока.

– Вперед. Леди Магнолия ждет. – Она указывает на купу деревьев вдалеке: – Думаю, нам туда.

Мы пресекаем луг и входим в лес, который Эмити объявила дубравой, где нам открывается изумительная картина. Насколько хватает глаз, яркие пурпурно-синие цветы высотой нам почти по колено покрывают землю ковром и окружают деревья. Дует ветерок, и растения наклоняются все вместе, плавно, как водоросли в мелкой воде.

– Как красиво, – говорю я.

Эмити прочищает горло и цитирует:

– Кто это? – спрашивает Уайетт.

– Эмили Бронте, – отвечает Эмити.

– Создательница Хитклифа? – Я поражена. – Значит, к тому времени, когда она сочинила это стихотворение, тоска отступила?

– Ну нет, – качает головой Эмити. – Стало только хуже.

Я схожу с тропинки, погружая ноги в океан цвета. Долгие годы мама рассказывала мне на ночь одну и ту же сказку: действие происходило в деревне среди холмов, поросших колокольчиками, которые ненадолго расцветали каждую весну. Деревенские дети бегали смотреть на цветы, пока они не увянут и не умрут, и пели песенку, которая для меня звучала тарабарщиной: «Колокольчики, ракушки, повилика и лягушки».

– Что с тобой? – спрашивает Эмити.

– Цветы напомнили мне о матери.

Я рассказываю друзьям о маминой сказке, о том, что я даже не ожидала увидеть те самые колокольчики в реальной жизни.

– Может, именно поэтому мать и хотела, чтобы ты приехала сюда, – предполагает Уайетт.

– Мама, конечно, была легкомысленной, но она не стала бы тратить несколько тысяч долларов, чтобы показать мне какие‐то цветы, пусть и настолько красивые.

Мы выходим из леса и идем по тропе через другой луг, на сей раз фермерское пастбище. Коровы не обращают на нас внимания, но после мирного пейзажа с колокольчиками их присутствие тревожит. Я не привыкла бродить по чужим владениям. Так и жду, что из-за дерева выскочит фермер с ружьем и рявкнет, чтобы мы убирались на хрен с его земли. Но мы не в Америке; это Британия, здесь, по словам Эмити, около ста пятидесяти тысяч километров пешеходных дорог, которые часто проходят по частным территориям, где любой может совершенно законным образом гулять и наслаждаться видами. Имеются и тропы для верховой езды, где можно скакать на лошади или ездить на велосипеде. Дороги были проложены в глубокой древности, вероятно, чтобы народ мог добраться до рынка или церкви; героини романов совершали на них моцион и прибывали на место назначения с заляпанным грязью подолом и румяными щеками.

Мы пересекаем еще одно поле, испещренное скучающими на вид овцами одной породы. Головная боль начинает стихать. Приятно вот так прогуливаться по сельской местности, не только любуясь пейзажем, но и сливаясь с ним. Пока мы тащимся через поля, я ощущаю прилив сил и спокойствия. Где‐то я читала, что лекарство от всех хворей – соль: пот, слезы или море; может, это вранье, но пешая прогулка возвращает мне бодрость духа. Трудно поверить, что я здесь всего три дня. В компании Уайетта и Эмити я чувствую такую свободу, которая дома обычно несвойственна мне в общении с людьми. И картины природы невероятно умиротворяют, хотя раньше я в таких местах не бывала. Среди этих холмов и равнин приятно затеряться. Наверно, для того люди и путешествуют. В траве рассыпаны крошечные желтые цветочки. Воздух пахнет сладко. Ветерок мягкий, даже щекочущий. Вдалеке над деревьями возносится высокий шпиль церкви.

– В деревне из сказки моей матери есть церковь с изогнутым шпилем, – говорю я. – Было несколько легенд о том, как он покривился. Одна гласила, что дьявол его пнул или что‐то в таком роде.

– Кажется, тут поблизости есть такая церковь, – припоминает Эмити. – Я читала об этом в путеводителе.

– В старину строители были не слишком искусны, – отмахиваюсь я. – Думаю, у многих церквей кривые шпили.

Эмити вынимает телефон. Читает что‐то, потом поворачивает экран ко мне:

– Взгляни.

На фото старый храм со скособоченным шпилем, закрученным, как мягкое мороженое.

– Это церковь Святой Марии и Всех Святых в Честерфилде, недалеко отсюда, – говорит она. – Иначе называемая церковью с кривым шпилем. Посмотрим. Изгиб может объясняться физическими явлениями, так-так-так, свинец и дерево, солнце нагревает свинцовое покрытие с одной стороны, так, так. Но есть и ненаучные обоснования.

Эмити перечисляет различные легенды – дьявол чихнул, цепляясь за шпиль; дьявол обернул свой хвост вокруг шпиля и попытался взлететь; дьявол по злобе пнул шпиль, – а я думаю только о том, кто мог рассказать эту сказку матери.

– Уже третий факт, – многозначительно произносит Уайетт. О чем это он? – Королевские лебеди, колокольчики и церковь с изогнутым шпилем. Все, о чем рассказывала тебе мать, имеется в здешних краях. Тебе не кажется это странным?

– Вовсе нет. Простое совпадение, – отвечаю я.

– Вряд ли, – возражает Уайетт. – Думаю, твоя мать как‐то связана с этими местами, может быть, даже с Уиллоутропом, потому она и хотела сюда приехать. Тебе нужно составить список: брать на заметку все здешние реалии, которые упоминала твоя мать.

Я любила слушать материнские рассказы перед сном, потому что они были не только затейливыми, но и долгими. Она никогда не уходила, не закончив сказку, и, пока мама говорила, я знала, что она никуда не денется. Я задавала множество вопросов, чтобы она углублялась в подробности и рисовала новые причудливые образы. Больше всего мне нравился волшебный мост с пятью арками. Мост был перекинут через реку, и, если встать на берегу в определенное время и как можно выше поднять руку, арки перенесут тебя в удивительные места: в волшебную деревню, или заколдованную пекарню, или на ферму с белыми пони и округлыми, как перила кресла-качалки, воротами. А еще эти арки могут защитить детей от опасности, помочь им сбежать от злого волшебника или лесного пожара, который бушует в лесах, заставляя искать спасения далеко-далеко, даже за океаном.

Эмити осматривает лежащий перед нами склон пастбища и рощу вдали.

– Вон, – указывает она на дымовые трубы, торчащие над верхушками деревьев. – Это, видимо, Хэдли-холл. Нам туда.

У подножия холма тянется деревянный забор. Поблизости не видно ни ворот, ни пресловутого перелаза, поэтому мы просто перебираемся через ограду, мысленно благодаря смирный скот за то, что ему не нужна колючая проволока. Пересекаем дорогу и оказываемся на мощеной тропе, вьющейся через густые цветущие кусты. Подходим к столбу с указателями, и одна стрелка направляет нас к Хэдли-холлу. Эмити с торжеством машет в ту сторону. Я вынимаю у нее из волос листок.

Средневековая усадьба похожа на массивный песочный замок, словно при строительстве прямоугольные ведра наполняли сырым песком и переворачивали вверх дном. По углам здание оседает, как заброшенные руины на подверженном штормам побережье. Между стертых камней двора растет трава, на обветшалой деревянной двери висит железный молоточек. Дом выглядит необитаемым. Я представляю, как нам навстречу вылетает призрак леди Блэндерс в прозрачной ночной сорочке, с длинными седыми волосами и загнутыми ногтями.

Мы топаем ногами, чтобы отряхнуть землю с обуви, и тут во двор галопом врывается лоснящийся вороной конь, управляемый всадницей с темно-рыжими волосами, спадающими на царственно выпрямленную спину. По ступеням к ней сбегает человек и берет поводья.

– Хорошо покатались, леди Блэндерс? – говорит он. – Как новая обувка, цокает? – Он хлопает коня по ноге.

– В порядке. Остальные готовы? – Женщина говорит деловито, отрывисто.

– Пока нет, леди Блэндерс. Старый мистер Уэлш еще трудится над ними.

Дама хмурится.

– Я понимаю, что он не молод, но обязательно надо так копаться? Проследи, чтобы он поторопился. – Она спешивается, оглаживает бархатную куртку и поворачивается к нам. Ничего призрачного в ней нет. Ей примерно под пятьдесят, и со своими роскошными волосами и зелеными глазами выглядит она сногсшибательно, как героиня эротического дамского романа.

Леди Блэндерс поднимает брови и склоняет голову набок, словно чего‐то ждет от нас. Эмити охает и поспешно делает глубокий реверанс. Уайетт выставляет вперед ногу, изгибается в талии и несколько раз извилистым жестом поводит рукой, как придворный шут. Я киваю и невнятно бормочу: «Польщена знакомством, ваша светлость».

– Очаровательно, – кичливо произносит хозяйка усадьбы.

Наша троица замирает. Я знаю, что все мы здесь играем роли, но мысль о том, чтобы допрашивать эту грозную женщину о чем бы то ни было, тем более о мнимом убийстве, устрашает.

И вдруг леди Блэндерс запрокидывает голову, хлопает себя по бедрам и разражается гортанным смехом.

– Глупые янки! Я вас дурачу. Одному богу известно, что у вас за океаном добавляют в воду, но вы весьма забавный народец.

С этими словами она поворачивается и топает вверх по ступеням, а нам остается лишь, разинув рты, следовать за ней.