– Все‐таки пришла.

Дев кладет ладонь на барную стойку передо мной. Он выглядит веселее, чем накануне вечером, что объясняется не столько моим присутствием, сколько тем, что он находится в собственном баре, а не помогает обслуживать туристов за ужином.

– Решила попробовать крафтовый джин, – отвечаю я.

– И не пожалеешь. – Мне кажется, он надо мной посмеивается, но, любуясь его улыбкой, я не возражаю. Дев указывает на бутылки у себя за спиной и спрашивает: – Что выбираешь?

– Джин с тоником.

– Через мой труп.

Он вручает мне небольшое меню в форме бутылки. Я проглядываю список коктейлей, указываю на нечто под названием «Куманика» и говорю:

– Мне нравится вот этот, хотя я понятия не имею, что значит Crème de Mûre в его составе.

– Французский ликер из ежевики.

– Моя любимая ягода. – Я вспоминаю, как собирала дикую ежевику, росшую позади бабушкиного дома, и на пальцах оставались черные пятна. Нужно было лучше ухаживать за этими кустами.

– Одна «Куманика», сию минуту.

Дев наполняет шейкер льдом, пробегает пальцами по ряду пузатых приземистых бутылок с синей этикеткой – видимо, его джин – и берет одну. С сосредоточенным воодушевлением художника перед чистым холстом он наливает джин, добавляет сироп, выжимает в емкость лимонный сок. Некоторое время трясет шейкер, поглядывая, как я наблюдаю за его действиями, и затем процеживает содержимое в стакан с дробленым льдом. Берет бутылку с длинным тонким горлышком и демонстрирует ее мне, как сомелье марочное вино:

– Voilà [10], le Crème de Mûre.

Я наклоняюсь вперед, изучаю этикетку и заявляю:

– В самую масть.

У него теплый смех. Мне очень хочется верить, что Дев не исполняет роль в фальшивом детективе. Но как он там выразился накануне? Сказал, что помогает организаторам, обслуживая бар на ужине в честь начала расследования. И еще что‐то насчет помощи Жермен с закупками. Впрочем, все это может быть правдой, даже если он играет по сценарию. Надо повнимательнее присмотреться к этому красавчику. Он тем временем медленно добавляет ликер в коктейль, который приобретает красивый лилово-розовый цвет, и украшает напиток долькой лимона и двумя ягодами ежевики, после чего ставит стакан на салфетку передо мной. Не отрывая взгляд от бармена, я делаю глоток. Превосходное сладко-пряное сочетание.

– Неплохо.

В другом конце зала сидят три женщины, члены детективного книжного клуба из Тампы. Они посматривают в мою сторону, но не подают виду, что узнали меня, или им непривычно видеть меня без Уайетта и Эмити. Дев подходит и смешит посетительниц каким‐то замечанием. Одна из дамочек заправляет за ухо выбившийся завиток, другая заходится смехом. Я вспоминаю, что бармен по роду деятельности обязан быть общительным и заботиться о том, чтобы клиентам, в особенности женщинам, было комфортно и они чувствовали себя желанными гостями.

Мой стакан пустеет быстро и незаметно, словно в нем был лимонад. Дев сейчас занят приготовлением напитков для дам из Тампы, которые совсем расшумелись, подавшись вперед ближе к нему. Когда он смотрит в мою сторону, я поднимаю стакан и артикулирую губами: «Еще». Он кивает, проворно снимает с полок бутылки, доливает джин и трясет шейкер, изящно украшая коктейли для троицы из Тампы веточками трав и дольками лимона. Принеся мне вторую порцию, Дев говорит «на здоровье» и поворачивается, чтобы вытереть барную стойку. Появляются еще несколько посетителей. Когда Дев снова подходит ко мне, я уже навеселе.

– А ты точно не актер? Никогда не выступал на сцене? – спрашиваю я.

– Если уж так хочешь знать, – он оглядывается вокруг, словно проверяет, не подслушивает ли кто, – в школе я играл в мюзикле «Ты хороший человек, Чарли Браун».

– И кого?

– Лайнуса.

– С американским акцентом?

– Боже упаси. Но критики писали, что я сосал палец с большой самоотдачей.

Я смотрю на него слишком пристально, но не могу сдержаться.

– Почему ты вообще здесь живешь? Пытаешься единолично снизить средний возраст деревенского населения?

Он смеется.

– После развода родителей мама перебралась сюда. Я приехал к ней из Лондона два года назад, когда у нее начались проблемы с головой.

– Ты живешь с мамой?

Если Дев ответит «да», он точно не в роли: даже Роланд Уингфорд не наделил бы такой чертой персонажа, задуманного как местный сердцеед.

– Я живу в коттедже у нее во дворе. Один.

– Ага. – Я слегка медлю и добавляю: – Я тоже живу одна. – Потом беру коктейльную карту и делаю вид, будто изучаю ее, но буквы разбегаются у меня перед глазами. Не слишком ли откровенный получился намек? Но когда я поднимаю взгляд, Дев наклоняется ближе, отчего темные волосы падают ему на лоб, и тычет пальцем в строчку меню. Его рекомендация – коктейль «Шуры-муры», и я сглатываю с большим трудом.

– Джин, сладкий вермут и фернет-бранка, – объясняет бармен.

Я понятия не имею, что это значит.

– Это итальянская марка травяного бальзама, вид биттера, – поясняет Дев, оборачивается и берет с полки бутылку.

Я интересуюсь, что входит в состав.

– Его держат в секрете с момента создания бальзама в тысяча восемьсот сорок пятом году, но попробую угадать по запаху. – Он открывает бутылку и втягивает запах настойки. – Вероятно, там есть горечавка, видимо ромашка, может быть ревень, определенно мята, шафран и мирра.

– Да ну тебя. Прямо мирра и фимиам, как в Библии? Они что, существуют?

Лицо парня снова оживляется.

– Это смолы, получаемые из деревьев. Мирра и в самом деле обладает чудодейственными свойствами. Итальянские химики обнаружили в ней молекулы, которые воздействуют на опиоидные рецепторы в мозгу и оказывают анальгетический эффект.

– Тогда сделай мне двойной.

Он сияет. Смешивает ингредиенты, процеживает коктейль в стакан со льдом, украшает спиралью из цедры апельсина. Напиток соблазнительного красного цвета.

– А вкусно.

– И для здоровья полезно, – кивает Дев. – Биттеры препятствуют развитию рака.

– Вещаешь прямо как ученый.

– Когда‐то собирался им стать. Но химия привела меня к производству джина, что намного интереснее. – Он складывает руки на груди и облокачивается о барную стойку. – А чем ты занимаешься, когда не расследуешь фиктивные убийства?

Трудно думать, когда он придвинулся так близко.

– Помогаю людям видеть ясно, – отвечаю я.

– Ты гадалка?

Мотаю головой.

– Психотерапевт?

Я смеюсь.

– Вот еще! Как‐то в колледже я пробовала ходить на терапию – полный отстой.

Единственная тайна, которую я узнала на сеансах, состояла в том, что я не склонна разговаривать о себе.

– Преподаватель истории искусств?

– Да я даже музеев не люблю, – бормочу я.

Он внимательно изучает меня, словно может по лицу определить род занятий. Обычно я не в восторге, когда меня допрашивают, но сейчас очень хочу, чтобы он гадал дальше и продолжал смотреть на меня. Но Дев пожимает плечами и признается, что зашел в тупик. Мне неохота говорить ему, чем я занимаюсь. Я вовсе не стыжусь своей работы, но горжусь скорее тем, что мне удается держать местный бизнес на плаву, чем сутью своего занятия. Такая уж у меня судьба: жить в том же доме, где выросла, и работать в одном и том же месте со времен старшей школы.

– Я оптик.

– А, понятно.

– Тебе мои услуги наверняка не требуются?

Я тут же жалею, что вопрос получился слишком игривым, но Дев говорит:

– Наоборот. Целую вечность не проверял зрение.

Наклоняюсь ближе.

– По-моему, у тебя прекрасные глаза. И это профессиональное мнение.

– Сколько я должен за диагностику?

– Тебе бесплатно. – Я объясняю, что на самом деле не проверяю зрение, только подбираю очки. Попутно представляю Дева в черной оправе, которая подчеркнет его густые брови, темные глаза, красиво изогнутые губы.

– Ты выглядел бы сексуально в очках ботаника, – замечаю я.

– Или ботаником в сексуальных очках.

У меня не то чтобы кружится голова, но «Шуры-муры» явно подействовали. Мои ладони лежат на барной стойке, мучительно близко от рук Дева. Рук, которые привыкли копаться в земле, выращивая всякие растения. Ревень. Какое смешное слово. Я шепотом произношу его: ревень.

Дев осведомляется, хорошо ли я себя чувствую. Я зажмуриваюсь и снова открываю глаза.

– Только не говори, что пьешь на пустой желудок, – хмурится он. Фамильярность замечания выдает скорее искреннюю озабоченность, чем высокомерие.

– Пирожки с мясом считаются? – спрашиваю я.

Дев идет в конец бара и возвращается с пакетиком кешью и чем‐то вроде чипсов с надписью «Креветки» на упаковке.

– Странная закуска для изысканных коктейлей, – замечаю я.

Отталкиваю чипсы и говорю, что орехов вполне достаточно. Дев качает головой и уходит принять чей‐то заказ. Я грызу кешью, наблюдая за ним. Орехи пробуждают аппетит, и я меняю мнение насчет чипсов, которые, в соответствии с надписью на желтой упаковке, оказываются «хрустящими хлопьями со вкусом креветок и лимона». Я открываю пакетик и вынимаю несколько хлопьев. Ничего себе, похоже на сухой завтрак с корицей. Бросаю один квадратик в рот. Божественный масляно-лимонно-беконно-рыбный вкус. Тяну «м-м-м» и съедаю еще немного. Почему у нас в Буффало такого нет? Я уминаю всю пачку, а потом запрокидываю голову и вытряхиваю крошки со дна в рот. Снова опустив голову, я оказываюсь нос к носу с Девом. Он смотрит на меня так, словно я сделала что‐то смешное. Я икаю и прикрываю рот рукой. Улыбаясь, Дев удаляется, чтобы обслужить пару, которая только что села у стойки. Я решаю поскорее уйти, пока совсем не развезло, но не успеваю отодвинуть табурет, как Дев возвращается. Он снимает с пояса полотенце, и на мгновение мне представляется, что он собирается раздеться. Да уж, на сегодня явно пора закругляться. Бармен спрашивает разрешения проводить меня до коттеджа, но я отвечаю, что прекрасно доберусь сама. Дев складывает полотенце и кладет его на барную стойку, потом окликает официанта и предупреждает, что выйдет на десять минут.

На улице прохладно и сыро. В деревне тихо до жути. Шорох промчавшейся мимо машины. Шаги в отдалении. Напоминает декорации детектива, хотя, по сути, так и есть. Каменные дома расположены близко к улице. Через кружевные занавески я вижу мерцание телевизоров. Женщина тянется к выключателю. Тротуар узковат для двоих, поэтому Дев идет рядом со мной по проезжей части. Даже не глядя, я чувствую, что он смотрит на меня.

– Ты часто провожаешь домой подвыпивших клиентов? – спрашиваю я.

– Нет, я бы не сказал, – качает головой Дев. – Это первый раз. – Еще несколько шагов. – А ты часто так набираешься, что не можешь сама дойти домой?

– Нет, я бы не сказала. – Хотелось бы повторить и «это первый раз», но год после смерти бабушки выдался тяжелым.

Мы сворачиваем с главной дороги и поднимаемся по переулку. Мой провожатый останавливается у ворот коттеджа «Глициния». Я удивлена, что он знает, где я поселилась, но потом вспоминаю о его дружбе с Жермен. Дев открывает ворота и ждет, пока я пройду в сад.

– Мне нужно вернуться, – говорит он.

– Точно. – Я поворачиваюсь к нему.

– Спокойной ночи, – говорит он.

Мы не двигаемся с места. Потом оба тянемся к воротам, и наши руки соприкасаются. Он ведь не думает, что я нарочно? Поскорее хватаю его руку и крепко, по-деловому, пожимаю, добавляя:

– Спасибо за безопасную доставку.

– Спасибо, что оказалась таким ценным клиентом. – Он с веселым видом продолжает держать меня за руку.

– Доброй ночи, – опять прощаюсь я.

– Доброй ночи, Кэт. – Мое имя он произносит шепотом, и это волнует не меньше поцелуя.