Тринадцатого дня восьмого лунного месяца мне исполнилось пятнадцать лет и настало время церемонии цзили, которую проводила старшая принцесса Цзиньминь в присутствии почетной гостьи – императрицы.
На церемонии также присутствовали приближенные императрицы из числа чиновных жен. Приглашения получили все женщины именитых родов столицы. За стенами храма предков выстроились в ряд роскошные повозки, запряженные великолепными скакунами. Собравшиеся в храме гости утопали в пряных ароматах духов и витиеватой дымке благовоний.
В час цзиши [2] наступила тишина. Из-за стен раздался протяжный голос церемониймейстера, он объявил:
– Шанъян-цзюньчжу [3] проходит церемонию цзили!
Я медленно ступала по длинному парчовому ковру, в последний раз одетая в пестрые детские одежды. Волосы мои были собраны в прическу шуанхуань [4]. Позади, замедлив шаги, шли евнух и придворная дама. Издалека я увидела, как поднялась по ступеням западной лестницы жена наследника престола в парадном облачении.
Бросив на императрицу взгляд, я преклонила колени перед нефритовым помостом и отдала смиренный земной поклон. Затем поднялась, повернулась лицом к югу и низко поклонилась гостям, после чего отошла назад, чинно опустилась на колени и выпрямилась.
Украдкой я взглянула на прекрасную строгую красавицу – жену наследного принца, – и уголки моих губ тронула едва заметная улыбка.
Ее красивый глубокий взгляд был спокойнее самой воды. Она являла собой пример сдержанности и строгости, женщины, которая не упустит из виду ни единой мелочи. Она собственноручно распустила мою прическу шуанхуань, взяла с блюда нефритовый гребень и тщательно расчесала мои волосы. Закончив, жена наследника престола отошла от меня, и по нефритовым ступеням спустились императрица и старшая принцесса.
Я стояла, затаив дыхание и не поднимая взгляда, и увидела перед собой пару туфель с изображением феникса и подол оранжевого одеяния, украшенный вышитым золотой нитью изображением феникса-луань.
Императрица встала передо мной и торжественно произнесла:
– В счастливый месяц и счастливый день да начнется твоя новая жизнь. Оставь юношеское честолюбие, будь покорна и добродетельна.
Опустившись на циновку, она взяла из рук старшей принцессы нефритовый гребень, провела ладонью по моим длинным волосам, зачесала их в высокий пучок и воткнула в него золотую шпильку с ажурным узором из цветов пиона. Я медленно подняла голову и встретилась взглядом с добрейшей женщиной, императрицей, моей родной тетей по отцу, с нежной, как отражение ласкового весеннего солнца, улыбкой в ее взгляде.
Цзиньминь, старшая принцесса и моя матушка, стояла рядом с ней. На ее лбу переливалась подвеска в виде феникса, а в глазах блестели слезы. Когда прическа была завершена, меня переодели в белое платье с длинными рукавами. Благоговейно преклонив колени, я снова отдала земной поклон родителям, еще одним поклоном поблагодарила гостей и, выпрямившись, села лицом к востоку.
Тетя вновь спустилась по нефритовым ступеням и взяла из рук матушки долгожданную заколку для волос в форме лотоса, украшенную нитями из бус, и вручила ее мне, произнеся подобающие церемонии пожелания. Затем на мои плечи опустился халат цюйцзюй-шэньи [5], и я снова поклонилась.
Я принимала торжественные позы, боясь лишний раз пошелохнуться с того момента, как в моих волосах оказалась драгоценная шпилька с фениксом. В праздничном одеянии с длинными широкими рукавами я в очередной раз поклонилась.
К моему многослойному и сложному наряду все добавлялись и добавлялись одежды, над моей головой мерцала шпилька и покачивались нити из драгоценных бусин. Позади меня растянулась по полу длинная широкая юбка. Шелковые одеяния, что я привыкла носить, уже не казались такими легкими и воздушными, как раньше. Каждое движение теперь давалось с трудом, словно на мои плечи опустились тяжелые незримые руки. Но я продолжала сидеть прямо и торжественно, со всей серьезностью глядя перед собой.
Еще три поклона – и церемония цзили завершена.
На тронах сидели старейшины, а из-за их спин на меня с высоты взирали портреты предков из рода Ван. Их взгляды хранили в себе всю славу и величие рода, все благородство их фамилии. Сотни лет горестей и радостей, таившихся в их безмолвных взорах, словно высвободились и окутали меня.
Церемониймейстер декламировал нараспев так громко, чтобы каждая женщина в храме услышала его слова:
– Ухаживайте за родителями, будьте почтительны, добры и милосердны. Нежны, порядочны и скромны. Не будьте самоуверенны и высокомерны, не льстите и не обманывайте. Так говорили наши предки, берегите и соблюдайте их завет.
Отзвук голоса церемониймейстера постепенно затих в стенах храма предков, но эхо его до сих пор звучало в сердце.
– Несмышленая дочь благодарит за милость…
Затаив дыхание и подняв сложенные ладони ко лбу, я смиренно склонила голову и отдала глубокий земной поклон. Я бесконечно благодарила предков за их милость, императрицу за шпильку, благодарила родителей и брата. Когда объявили об окончании церемонии, я медленно встала и обернулась. Я стояла в центре великолепного, освещенного солнечным светом зала. Вокруг меня царила торжественная атмосфера.
Нефритовая плитка под ногами смутно отражала мою новую высокую прическу, тяжелые одежды с длинными широкими рукавами. Будто сквозь сон, на меня из отражения смотрела незнакомка.
Меня по очереди поздравили императрица, старшая принцесса и жена наследника престола. Потом меня поздравили отец и старший брат. Только после – гости. Каждого я благодарила за теплые слова, снова и снова склоняла голову, снова и снова поднимала ее, заглядывая в глаза каждому. Одна-единственная среди всех в потоке искрящегося света.
Когда мои волосы распустили, а меня облачили в новую одежду, я сама стала светом. Впервые в жизни родители и брат стояли позади меня, передо мной не было никого, ничьи руки не оберегали меня от огромного мира. Все теперь были так далеко от меня. А бесконечные нефритовые ступени вели меня в неизвестность, в новую жизнь. С этого момента мое юношество безвозвратно ушло.
На следующий день, еще до рассвета, меня разбудила Сюй-гугу [6]. Я поспешила одеться, напудриться и причесаться. Сегодня я впервые исполняю долг взрослой женщины – я должна отдать родителям поклон и справиться об их здоровье.
Когда я оделась, тетя набросила мне на плечи воздушную молочно-зеленую накидку, улыбнулась, отошла в сторону и попросила развернуться и посмотреть в зеркало.
В зеркале отражалась девушка с собранными в пучок волосами, который был украшен шпильками с жемчужными подвесками. В шелковой полупрозрачной нижней рубахе, белой юбке, подвязанной узким, украшенным яшмой пояском… Я улыбнулась и покрутилась перед зеркалом. Пояс взлетел в воздух, и я уловила слабый аромат.
– Что это за аромат?
Я подняла руку и принюхалась к рукаву. Запах был не такой, как раньше.
– Цзюньчжу, взгляните на ноги, – улыбнулась Сюй-гугу.
Если присмотреться, на носках с вышитыми цветами можно было различить порошок благовоний, а на подошве пудру из лепестков роз – она рассеивалась в воздухе при ходьбе, оставляя на полу едва заметные следы.
– Какая замечательная идея!
Я была вне себя от радости. Приподняв подол юбки, я увидела на полу слабый розовый след – в пыли словно распустился цветок. И эти цветы проворно распускались за мной, пока я шла по коридору. Сюй-гугу и служанки поспешили за мной.
– Цзюньчжу, пожалуйста, помедленнее!
Я сделала вид, что не услышала их, и поспешила дальше.
После дождя, прошедшего минувшей ночью, в первых проблесках зари покачивались на слабом ветру ветви растущего у веранды османтуса, роняя мелкие ароматные лепестки.
Свернув в восточный коридор, я столкнулась лицом к лицу со своим старшим братом – он был в простой одежде с широкими рукавами, в руках сложенная мухогонка c рукоятью из рога носорога.
Он остановился и оглядел меня, вскинув длинные, вразлет брови.
– Это у кого такая красивая дочь? У нас в доме есть одна дикарка, но она не так красива.
Я задрала подбородок и постаралась его передразнить, также высоко вскинув брови.
– Как тут оказался столь легкомысленный молодой человек? Ну и хвастун!
– Ай-ай! – Он прищелкнул языком. – Ты так мило улыбаешься, когда злишься, и глаза у тебя красивые.
Притворно прищурившись, отчего в его иссиня-черных глазах затерялась насмешка, он, растягивая звуки, решил подшутить:
– Любимая дочь Ци-хоу [7], ныне жена нашего Вэй-хоу, брат твой в стенах Восточного дворца [8],[9]…
Я схватила его мухогонку и замахнулась – лишь бы он прекратил нести эти глупости! Брат увернулся, рассмеялся, а затем с прежней насмешкой в голосе продолжил:
– Вэй-хоу, Вэй-хоу, где же Вэй-хоу нашей маленькой А-У [10]?
Я прикусила губу, уши и щеки полыхнули от нахлынувшего жара.
– Нет никакого Вэй-хоу! – Я обошла цветущие деревья и бросила ему мухогонку. – Да и ты не из Восточного дворца! Прекрати глупости говорить!
– Может, и нет, но и я недалеко от правды ушел. Разве ты не мэй [11] из Восточного дворца? А если Цзыдань…
Стоило брату произнести это имя, как я тут же перебила его:
– Услышит тебя отец – точно по губам получишь! Забыл, какая участь ждала мэй?!
Брат застыл: он вспомнил, что красавице Чжуан Цзян, воспетой в стихах, не повезло с судьбой. Поспешно прикрыв рот рукой, он затараторил:
– Виноват, виноват!
Этот негодник очень уж хотел заслужить прощения. Он заулыбался, осторожно приблизился и сказал:
– Вчера твой старший брат составил гороскоп. Согласно полученной триграмме, в судьбе моей А-У взыграло созвездие птицы Хунлуань [12], а это значит, что моя А-У скоро встретит порядочного мужа.
Я потянулась к его ребрам – мой любимый старший брат до смерти боялся щекотки, – а он торопливо отшатнулся в сторону и во весь голос принялся возмущаться моим поведением. Служанки уже привыкли к нашему баловству – стояли в сторонке, прикрывая рты руками и тихонько смеясь.
Сюй-гугу, не зная, смеяться ей или плакать, поспешно заставила меня замолчать:
– Цзюньчжу, прекращайте себя так вести! Канцлер скоро вернется домой.
Брат, воспользовавшись случаем, как ни в чем не бывало удалился, но его смех еще долго звенел среди опавших лепестков.
Махнув рукавом, я обратилась к Сюй-гугу:
– И так каждый раз! Я же сестра своего брата! Ты жестока!
Она рассмеялась, прикрыв рот рукой, и выглядела при этом совершенно прекрасно. Затем тихо проговорила:
– После церемонии цзили дóлжно покинуть дом и выйти замуж. Неудивительно, что в твоей судьбе взыграло созвездие птицы Хунлуань…
Служанки тихо захихикали. Только моя любимая Цзинь-эр [13], с которой я росла, никогда надо мной не смеялась. Я была настолько возмущена, что дар речи потеряла. Топнув ногой, я воскликнула:
– Цзинь-эр, идем! Не слушай их!
Затем резко обернулась, стараясь скрыть тронутые жаром щеки, и под всеобщий беспрерывный хохот быстрым шагом направилась к дому матушки.
– Цзюньчжу, осторожнее.
Цзинь-эр догнала меня и, поддерживая под руку, помогла подняться по ступеням.
До сих пор смущенная, я отмахнулась от нее и огляделась по сторонам. Прохладный ветер из коридора обдувал лицо. В воздухе медленно кружили ароматные желтые лепестки османтуса.
В этом году османтус распустился небывало рано, но сейчас уже отцвел. Всем сердцем я отдалась этой мысли – он отцвел… На дворе поздняя осень, близился конец года. Конец года… конец года… вернется ли Цзыдань?
Конечно, матушка говорила, что его величество думал пригласить Цзыданя ко двору раньше положенного. Тетя же настаивала, что трехлетний траур по его родителям еще не закончился. А значит, будучи сыном императора, он должен служить образцом для всей Поднебесной [14] и нести траур до конца. Сюй-гугу всегда добавляла, что она лишь повторяет слова матушки. Я знала, что во внутренних покоях дворца было принято придерживаться строгих устоев, но почему-то все вокруг уверены, что я глупая и ничего не понимаю.
Я подняла растерянный взгляд к затянутому дымкой небу и вздохнула – императорская усыпальница была далеко за горами, к порогу дома подступала холодная осень. Меня охватила печаль от слов брата, что созвездие птицы Хунлуань вмешивается в мою судьбу и что скоро я встречу любимого… Мой любимый сейчас несет траур по матушке и императорской наложнице в стенах императорской усыпальницы. Как же он возьмет меня в жены до истечения этих трех лет?
Три года… я даже представить не могу, как это долго.
Стоявшая рядом Цзинь-эр вдруг сказала, понизив голос:
– Цзюньчжу, вам стоит дождаться возвращения его высочества.
У меня снова вспыхнули щеки.
– Цзинь-эр, престань говорить такое!
Цзинь-эр опустила голову. Она знала, что я не буду сердиться на нее, поэтому тихонько продолжила:
– Кто еще достоин жениться на дочери из рода Ван, кроме его высочества?