В феврале 2022 года в России были приняты два решения: о начале военной операции на Украине и о съёмках нового грандиозного сериала «Трудно быть богом». Совпадение? Да, конечно. Но оно весьма знаковое, учитывая, что повесть Стругацких — признанный хит российской антисистемы.

Радиоспектакль «Трудно быть богом» крутили на «Эхе Москвы»; Д. Быков называл авторов повести «сверхлюдьми»; Ю. Латынина утверждала, что Стругацкие «так же важны для русской культуры, как Шекспир — для английской». В начале марта В. Шендерович заявил: «То, что сейчас происходит в России, нам не с чем сравнить. Личного опыта такого драматизма нет даже у моего поколения. Из литературы — приход к власти чёрных из „Трудно быть богом“…»

Всё это заставляет нас внимательнее присмотреться к известному тексту. Нет ли в нём чего-то особенного, что заставляет учащённо биться сердце российского иноагента, убеждённого противника денацификации?.. Сразу скажу, что сам я зачитывался Стругацкими с детства. Лет в четырнадцать мы знали эту книгу почти наизусть, и фраза «Почему бы трём благородным донам…» звучала у нас в классе не реже, чем «Я спасу тебя, Франция!» и «Вы сделали то, что должны были сделать, Д'Артаньян!».

Да, «Трудно быть богом» — яркий текст. И всё же с некоторых пор я стал замечать в себе смутные сомнения — не столько в его пластической силе, сколько в духовном праве претендовать на роль морально-нравственного камертона, ту роль, которую ему так давно и так настойчиво приписывают.

Для начала одна ассоциация. Чёткое противопоставление прогрессоров и недалёких варваров поразительно напоминает колониальные произведения Киплинга. Помните роман «Ким»? В пёстрой массовке аборигенов растворены ловкие агенты под прикрытием, которые опекают наивных интеллигентов из местных (кстати, сравните-ка старого буддийского ламу, о котором заботится Ким, с Будахом Ируканским, которому помогает Румата), и всё это на фоне нашествия «чёрных» (проникновения русских в Среднюю Азию и Афганистан).

Влияние Киплинга известно. Он породил огромную литературу подражания, в том числе в Германии: достаточно вспомнить «немецкого Киплинга» Ханса Гримма, романами которого зачитывались Геббельс и Гитлер. Разумеется, эти нити, идущие от Киплинга к Гитлеру, можно не замечать, а можно и отрицать. Однако все, читавшие труд Саркисянца «Британские корни немецкого фашизма», помнят, что именно культура викторианской Англии породила немецкий нацизм.

Автор «Бремени белых», конечно же, не был фашистом в современном смысле этого слова, с этим согласен и профессор Саркисянц, но от этих слов не так уж и далеко до гитлеровского Drang nach Osten. Гитлер тоже утверждал, что «несущая цивилизацию и культуру нордическая раса», распространяясь на восток, противостоит недочеловекам — Untermenschen.

Но от Киплинга и Гитлера вернёмся к братьям Стругацким. Вот как они описывают народ, населяющий Арканар: «Двести тысяч мужчин и женщин. Двести тысяч кузнецов, оружейников, мясников, галантерейщиков, ювелиров, домашних хозяек, проституток, монахов, менял, солдат, бродяг, уцелевших книгочеев ворочались сейчас в душных, провонявших клопами постелях: спали, любились, пересчитывали в уме барыши, плакали, скрипели зубами от злости или от обиды… Двести тысяч человек! Было в них что-то общее для пришельца с Земли. Наверное, то, что все они почти без исключений были ещё не людьми в современном смысле слова, а заготовками, болванками, из которых только кровавые века истории выточат когда-нибудь настоящего гордого и свободного человека».

Честно говоря, этот пассаж у меня всегда вызывал вопросы. Неужели из двухсот тысяч не нашлось никого, кто спал бы на чистой постели? Неужели не было среди них тех, кто не только «спал, любился, пересчитывал барыши, плакал и скрипел зубами от злости и от обиды», но, например, бодрствовал и молился, ухаживал за больными, плакал от жалости, негодовал от несправедливости, думал, как помочь другу, мечтал совершить подвиг? Двести тысяч человек! Это население современной Абхазии или, например, Самоа. Целая страна. Неужели же нет в ней весельчака мастерового с простой и открытой душой, или духоносного священника, или пожилой женщины со светлым лицом, или деревенского старца-мудреца?

В любом народе мы обнаружим таких людей. Но Стругацкие верны себе, и всех жителей Арканара (за исключением горстки гонимых интеллигентов) изображают чёрной краской. Представители третьего сословия — жадные узколобые идиоты, фрейлины — проститутки, монахи — фанатики, благородные доны — пошляки и тупицы.

«Протоплазма, думал Румата. Просто жрущая и размножающаяся протоплазма».

Эта человеческая протоплазма может вызывать лишь брезгливость. Благоухающий дон Румата противопоставлен дону Рэбе, который «вообще никогда не моется». Румата постоянно сокрушается о низком уровне гигиены арканарцев: они не носят трусов, не знают мыла и страшно воняют. Эта вонь немытого тела характерна и для придворной фрейлины Оканы, и для какого-нибудь безымянного серого штурмовика. Румата даже восклицает в сердцах: «Здесь нужно быть боровом, а не богом!»

Как тут не вспомнить колонизаторов Конрада из рассказа «Аванпост цивилизации».

«Пфу! Как они воняют!» — повторяет Карлье, один из двух белых служащих торговой станции. «Чего не приходится выносить в этой собачьей стране!» — приговаривает другой, по фамилии Кайер.

Только у Конрада-Коженёвского, уроженца Российской империи, всё это написано с иронией по отношению к белым. Это Карлье и Кайер — самые настоящие дикари, совершенно не понимающие мир, в который явились незваными, а вот у Стругацких рассуждения Руматы напоминают святую убеждённость фирмы Pears, пропагандировавшей чистоту как оправдание расистского империализма. На рекламных плакатах этой фирмы был изображён белый господин, умывающий руки в белоснежной раковине, а в правом нижнем углу — чернокожий дикарь, на коленях принимающий от европейца кусок мыла, причём всё это было снабжено надписью «Бремя Белого Человека — мыло Pears».

Эти дикари с расистского плаката, пожалуй, находятся даже в лучшем положении, чем арканарцы Стругацких, ведь последним даже на коленях не выпросить у Руматы какие-либо блага цивилизации. Вот и Арата Горбатый, местный лидер народно-освободительного движения, уходит от него ни с чем. Почему? Да потому что жители Арканара на данном историческом этапе безнадёжны — они ещё биологически не созрели для нормальной жизни. Приговор суров, ведь даже «полубесы» Киплинга могли надеяться на лучшее. А вот болванкам Стругацких рассчитывать не на что. Зато против них можно вводить санкции: «Успокойся, пожалуйста, — сказал дон Кондор. — Ничего не случится. И хватит пока об этом. Что будем делать с Орденом? Я предлагаю блокаду Арканарской области. Ваше мнение, товарищи? И побыстрее, я тороплюсь». Румата отвечает уклончиво — он вроде бы и не против, но «надо посоветоваться с Базой», «оглядеться», а вот через неделю «встретимся и решим». Скажите, этот вот запрет на передачу технологий вкупе с санкциями вам ничего не напоминает?..

Кто-то может сказать: Румата не только действует, но и очень страдает. Ему знакомы муки внутреннего конфликта, он периодически одёргивает себя, вспоминая, что он прогрессор и «замаскированный бог».

«Так хочется разрядить ненависть, накопившуюся за сутки, и, кажется, ничего не выйдет. Останемся гуманными, всех простим и будем спокойны, как боги. Пусть они режут и оскверняют, мы будем спокойны, как боги. Богам спешить некуда, у них впереди вечность…»

«Стисни зубы и помни, что ты замаскированный бог».

«Разве бог имеет право на какое-нибудь чувство, кроме жалости?»

У Антона-Руматы и вправду есть ответственность, но какая-то особая — не перед людьми, судьбы которых он так лихо решает, и не перед Творцом, а перед самим собой и перед некоторой кастой избранных. Он не должен уронить звание бога. Как тут не вспомнить ещё одного героя Конрада, торговца слоновой костью Куртца из повести «Сердце тьмы», который развивал мысль, что «белые, достигшие известной степени развития», приходят «могущественными, словно боги», и потому «должны добиваться власти неограниченной и благотворной»? Куртц начинал в лучших традициях бремени белого человека и даже написал отчёт для «Общества просвещения туземцев», но в конце концов нацарапал в конце своей статьи слова exterminate all the brutes — «уничтожьте всех дикарей». Это ли не история Руматы Эсторского?..

Предвижу возражение: все эти претензии не работают, поскольку они обращены к персонажам, а не к авторам; герой в литературном произведении неидеален, не может быть идеален. Тот же Румата совершает ошибки, Стругацкие как раз и исследуют эти ошибки, они рассказывают нам о том, как трудно служить человечеству, перед нами притча о противоречивости души, о добре и зле, о стоицизме, об ответственности…

Да, конечно, в литературе можно изображать внутренний конфликт, можно показывать и ошибки, можно даже показать, как Раскольников убивает топором старушку, вот только нельзя допустить, чтобы убийца выглядел привлекательным. Иначе говоря, нельзя допустить, чтобы образ героя вышел ярче заявленной проблематики. В противном случае это уже не искусство (в основе которого лежит триединство Добра, Истины и Красоты), а прославление зла, лжи и уродства. К антикультуре относятся не только орудия пыток и издевательств, созданные тёмными изуверами, но и некоторые книги, написанные людьми с университетским образованием.

А теперь внимание — вопрос: теряет ли свой благородный ореол и своё обаяние убийца Антон-Румата, положивший без разбора десятки невинных людей на улицах Арканара? Я думаю, если вы читали книгу, вы сумеете ответить на этот вопрос. Ну конечно. Ведь это была не кровь — просто сок земляники[18].