Мало кто знает, что «наше всё» на дух не переносил Америку, либерализм и западные ценности, включая права человека и систему выборов. Живи Александр Сергеевич в наше время, он наверняка заслужил бы обвинения в «квасном патриотизме», «нетолерантности» и «ксенофобии». Возможно, его даже зачислили бы в «коммунофашисты».
Не верите? Читайте Пушкина!
За два года до смерти, в заметке «Об истории поэзии Шевырёва», Александр Сергеевич писал: «…Франция, средоточие Европы… Народ властвует в ней отвратительною властию демократии».
Именно так Пушкин, которого император Николай I называл «самым умным человеком России», отзывался о самой блистательной демократии современной ему Европы. Не лучше было его мнение о государственном устройстве Соединённых Штатов Америки. В критической статье о мемуарах Теннера Пушкин отметил: «С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих… Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решёнными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось».
Гоголь записал для нас следующие слова Пушкина: «Зачем нужно, чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого закона? Затем, что закон — дерево; в законе слышит человек что-то жёсткое и небратское. С одним буквальным исполненьем закона не далеко уйдёшь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, которая может явиться людям только в одной полномощной власти. Государство без полномощного монарха — автомат: много-много, если оно достигнет того, до чего достигнули Соединённые Штаты. А что такое Соединённые Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит».
В мемуарах фрейлины Анненковой, видевшей Пушкина в январе 1837 года, находим ещё одну интересную запись: «Разговор был всеобщим, говорили об Америке. И Пушкин сказал: „Мне мешает восхищаться этой страной, которой теперь принято очаровываться, то, что там слишком забывают, что человек жив не единым хлебом“».
А вот диагноз, который Пушкин поставил Америке в статье «Джон Теннер»: «Большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принуждённый к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами».
Возмущали Пушкина и «отношения Штатов к индийским племенам, древним владельцам земли» — по его словам, это были «явная несправедливость, ябеда и бесчеловечие американского Конгресса».
В 1834 году Пушкин писал о французских сочинителях, романами которых зачитывались русская знать и образованный слой мещанства: «Легкомысленная и невежественная публика была единственною руководительницею и образовательницею писателей. Когда писатели перестали толкаться по передним вельмож, они в их стремлении к низости обратились к народу, лаская его любимые мнения или фиглярствуя независимостью и странностями, но с одной целью: выманить себе репутацию или деньги. В них нет и не было бескорыстной любви к искусству и к изящному. Жалкий народ!»
За многие годы до появления боевиков, мелодрам и телесериалов Пушкин скорбел о соотечественниках, которые становились добычей современных ему мошенников от гламура.
«Явилась толпа людей тёмных с позорными своими сказаниями, но мы не остановились на бесстыдных записках Генриетты Вильсон, Казановы и Современницы, — возмущался он. — Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона и на пояснения оных клейменого каторжника…»
Неудивительно, что Пушкин был сторонником жёсткой цензуры.
В письме Бенкендорфу от 1830 года Пушкин написал о европейской прессе — написал, как бы сейчас сказали, нетолерантно. (В статьях того времени Россию клеймили за подавление Варшавского бунта.)
«Озлобленная Европа нападает покамест на Россию не оружием, но ежедневной бешеной клеветою», — утверждал Александр Сергеевич. И уговаривал Бенкендорфа: «Пускай позволят нам, русским писателям, отражать бесстыдные и невежественные нападки иностранных газет».
«Свободная печать» всегда раздражала поэта. Отсюда его постоянные мысли о том, что информационный беспредел должен быть ограничен.
«Разве речь и рукопись не подлежат закону? — удивлялся Пушкин. — Всякое правительство вправе не позволять проповедовать на площадях, что кому в голову придёт, и может остановить раздачу рукописи, хотя строки оной начертаны пером, а не тиснуты станком типографическим. Закон не только наказывает, но и предупреждает. Это даже его благодетельная сторона».
А вот ещё одно интереснейшее высказывание: «Я убеждён в необходимости цензуры в образованном нравственно и христианском обществе, под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось. Что составляет величие человека, ежели не мысль? Да будет же мысль свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом».
Пушкин, что любопытно, сам настрадавшийся от цензуры, иногда прямо взывал к ней: «Не должна ли гражданская власть обратить мудрое внимание на соблазн нового рода, совершенно ускользнувший от предусмотрения законодательства?»
В начале XIX века в России было уже немало людей, одураченных западной пропагандой того времени. Пушкин понимал всю опасность этого явления. Он утверждал: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие».
«Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна», — отмечал поэт.
«Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя, — писал Пушкин Чаадаеву. — Как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблён, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».
Борцы за либеральные западные ценности вызывали у поэта негодование.
«Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории её, ни славы её, — говорил Александр Сергеевич. — Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцов».
Пушкин с презрением отзывался о космополитах-«перемётчиках», «для коих где хорошо, там и отечество, для коих всё равно, бегать ли им под орлом французским или русским языком позорить всё русское — были бы только сыты…»
Советский литературовед С. М. Бонди по плохо сохранившемуся тексту восстановил одно из стихотворений Пушкина, в котором поэт создал классический образ отечественного интеллигента-русофоба:
Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел.
И нежно чуждые народы возлюбил
И мудро свой возненавидел.
Когда безмолвная Варшава поднялась
И ярым бунтом опьянела,
И смертная борьба меж нами началась
При клике «Польша не згинела!»,
Ты руки потирал от наших неудач,
С лукавым смехом слушал вести,
Когда разбитые полки бежали вскачь
И гибло знамя нашей чести.
Когда ж Варшавы бунт раздавленный лежал
Во прахе, пламени и дыме,
Поникнул ты главой и горько возрыдал,
Как жид о Иерусалиме.
Думается, если бы Пушкин увидел выступления наших либералов в поддержку той же «суверенной Ичкерии», он написал бы об этом не менее хлёстко…
Сами слова «демократ» и «демократка» были для Пушкина ругательными. «…Чистая демократка. Никого ни в грош не ставит», — говорил Пушкин об одной девушке. Идеал гражданского общества, в котором люди соединены не любовью к родине и христианскими заповедями, а заботой о собственности, вызывал у Александра Сергеевича в лучшем случае усмешку:
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги…
Поэта очень интересовало гражданское общество Соединённых Штатов Америки. Это было сродни любопытству, которое испытывает обычный человек к заспиртованному уродцу, выставленному в Кунсткамере. В статье «Джон Теннер» Пушкин писал: «С изумлением увидели мы демократию в её отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках, в её нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую подавлено неумолимым эгоизмом и страстию к довольству».
Читаешь эти слова сейчас и поражаешься: то ли это Пушкин про США говорит, то ли про нас, россиян, грешных. Но может быть, русский гений всё же не отрицал демократию как таковую? Может, он только против отдельных недостатков возражал? Увы.
«Во все времена, — говорил Пушкин А. Смирновой, — были избранные, предводители; это восходит от Ноя и Авраама. Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством… Роковым образом, при всех видах правления, люди подчинялись меньшинству или единицам, так что слово „демократия“ в известном смысле представляется мне бессодержательным и лишённым почвы».
«Если сам Пушкин думал так, то уж, верно, это сущая истина», — говорил Гоголь. Так что больше читайте Пушкина и помните: Пушкин — это наше всё, но не всё наше — Пушкин[14].