В кабинете министра, что выходит окнами на Чернышев мост, повисла недолгая, но весьма напряженная минута тишины. Скрипнул паркет под ногами командира жандармского корпуса, который, не выдержав нервного напряжения, ушел глядеть в окно на то, как на набережной бранятся извозчики. Раздраженно покашливал министр, листая толстенный том с материалами дела, отец Глеб, закрыв глаза, едва слышно бормотал молитву. Только губернатор с некоторой неучтивостью разглядывал Муромцева поверх клубов сигарного дыма. Сыщик стоял над собственным докладом, раскрытым на середине, и, зажмурив глаза, массировал пересеченный шрамом висок.

– Ну как вы, Роман Мирославович? – не выдержал, наконец, министр. – Не лучше ли нам перенести ваш отчет и вызвать доктора?

– Нет, нет, ни в коем случае! – запротестовал Муромцев. – Прошу прощения, господа, просто минутный приступ, уже совсем прошло… Итак, на чем я остановился… Так вот, семейная традиция безусловно довлела над Станиславом Аркадьевичем Бандуриным всю его жизнь. Отец его, тайный советник Аркадий Бандурин, еще при Царе-освободителе добился блестящей карьеры при министерстве юстиции. Был выдающимся чиновником, признанным мастером интриги и дипломатии, но к старости совершенно растратил здоровье на государственной службе и, получив роскошную пенсию, отправился на покой в родовое имение Бандуриных в С., где он наконец целиком предался любимому занятию – охоте.

Юный Станислав рос в благоговении перед фигурой отца, воспитанный на его мудрых советах, в атмосфере чинопочитания. Он был обучен и тонкой лести опытного царедворца, и византийскому коварству. Бандурин-старший был настоящим воплощением Молчалина из «Горя от ума», а кое-где и Максима Петровича, который «падал вдругорядь», чтобы повеселить государыню: услужливый, но вовсе не глупый, он проявлял удивительное чутье к тому, когда нужно проявить гибкость, а когда быть несгибаемым, и это незаменимое качество привело его к вершинам чиновничьего олимпа. Рано овдовев, он единолично занимался воспитанием сына и передал ему многие из этих качеств. Наделенный, кроме этого, амбициями, Станислав Аркадьевич мечтал как минимум повторить отцовский успех, а то и превзойти его. Проживая в отдаленной губернии с дряхлеющим отцом, он рассчитывал, если уж суждено было там остаться, в будущем дослужиться до губернатора С., чтобы впоследствии продвинуться еще выше. Но более всего он страстно желал вернуться в Петербург и делать карьеру там, как отец.

Годы шли, он взрослел, и мечта его о переезде в Петербург была все ближе к осуществлению, но тут нежданное несчастье. Однажды утром он обнаружил отца, лежавшего на полу: Бандурина-старшего хватил апоплексический удар. Станислав в ужасе наблюдал, как его отец, бодрый, остроумный и тонкий мужчина, еще не утративший сил и ясности ума, в одно мгновение потеряв дар речи и рассудок, превратился в прикованного к постели, сюсюкающего дурашливого ребенка. Мечты о переезде пришлось оставить, дом в Петербурге продать, а на вырученные деньги содержать имение, оплачивать врачей и сиделок для родителя. Однако высокое положение отца и личные способности вскоре позволили ему получить достойный чин при хорошем жаловании.

Будучи прирожденным чиновником, Бандурин довольно быстро дослужился до должности заместителя начальника правления С. губернии. А дальше… Дальше карьера его неожиданно приостановилась, и никакие византийские хитрости не помогали ему шагнуть на следующую ступеньку. К его лакейству губернатор относился холодно, прожектам ходу не давал, прошения оставлял без внимания. Так что о губернаторском кресле пришлось временно забыть, даже должность вице-губернатора или хотя бы начальника правления теперь казалась недостижимой. Почему губернатор манкировал Бандуриным подобным образом, до сих пор не вполне понятно. Возможно, он чересчур благоволил нынешнему начальнику правления и не хотел заменять его. Или сыграло свою роль то, что Бандурин, уделяя все свое внимание подковерным интригам, стал меньше заниматься своими прямыми обязанностями, что вызывало прямое недовольство губернатора его службой.

Что же касается мнения следствия, то основной причиной служебных проблем Бандурина стало его безусловное умопомешательство. Более десяти лет он провел в заботах о родном отце, который умственно находился на уровне младенца, кричал, сюсюкал и пускал слюни. До самой смерти Станислав Аркадьевич сидел у его постели, лично ухаживал и очень тяжело переносил недуг отца. Все это, конечно же, повлияло на его рассудок. Тогда же началось его увлечение мистикой, оккультизмом, психологией и различными новомодными нигилистическими философиями вроде ницшеанства. Бандурин был уверен, что его судьба связана с судьбой отца. Оба они были успешными чиновниками, были похожи внешне, оба рано овдовели, и, исходя из гороскопов и мистических трактатов, Станислав Аркадьевич приобрел болезненную уверенность, что его, как и отца, к пятидесяти годам должен непременно разбить паралич. День этот неумолимо приближался, и воспаленное сознание чиновника начало искать выход. Так надворный советник Станислав Бандурин, сорока восьми лет от роду, вдовый и бездетный, незамеченный никем, совершенно лишился рассудка и решил полностью посвятить себя службе на благо Отечества. Но чем больше он углублялся в государственную службу, тем больше и больше приходило понимание тщетности усилий. И причина была ему понятна – безобразно низкий уровень квалификации у низших чинов. Безалаберность на службе, воровство, недостаток должной подготовки, отсутствие патриотизма. Все это приводило к тому, что государственные указы не исполнялись как должно, а монаршая воля подвергалась пренебрежению. И тут…

– И тут выходит на свет эта злополучная статья. – Губернатор привстал в кресле и продемонстрировал окружающим газету, которую увлеченно читал все это время. – Я ознакомился с ней еще тогда, зимой, когда она вдруг была перепечатана в «Петербургских ведомостях», а теперь, в свете этого дела, знаете ли, взглянул на нее другими глазами. Тут премного всякого интересного, вот например: «…и ежели бы взять у каждого нынешнего чиновника из нижней части табели о рангах его лучшие черты, такие как усердие, исполнительность, наблюдательность или же хотя бы талант оратора, то, пожалуй, понадобился бы десяток таких чиновников, чтобы собрать из них хотя бы одного достойного, которого я описываю как первого русского государева сверхчеловека». Да уж, тогда я и внимания не обратил, а теперь, после всех этих ужасных событий все это выглядит, как бы выразиться… Зловеще. Вот, полюбуйтесь.

Он передал газету министру, и тот с серьезной и скорбной гримасой на лице принялся читать отмеченные губернатором строки, ежесекундно кивая.

– Безусловно, вы правы, – продолжил Муромцев. – Именно эта статья и стала тем камнем, который окончательно обрушил рассудок Бандурина. Он был совершенно потрясен. Ведь именно он отвечал за подбор низового чиновничества, а значит, это именно к нему обращался губернатор в своем мудром воззвании, указывая на ошибки и подсказывая способ их исправления. И Бандурин услышал его. В безумном сознании родился план – вывести чиновника сверхчеловеческой породы. Все, что для этого, по его мнению, было нужно, собрать чиновников, обладающих выдающимися качествами, и организовать все так, чтобы они обучали друг друга, перенимая один от другого положительные стороны и избавляясь от отрицательных.

Для этого нужно, соблюдая секретность, собрать их в некоем изолированном месте, вроде пансионата, обеспечить питанием и всем необходимым, для сговорчивости вручив им солидную премию и пообещав продвижение по службе. А после получения результата этого эксперимента слава, почет и любовь всей державы были бы ему гарантированы. Он готовился войти в историю как спаситель империи, как русский Ницше, создатель Сверхчеловека. И безумец начал действовать, как и полагается ответственному чиновнику. Он собрал все жалобы, поступившие на чиновников за последний год, а также все указы о поощрениях, почетных грамотах за достойную службу и выписанных премиях. Исходя из этого, он составил список своих подчиненных из низшего звена и начал приглашать их на беседу. Поначалу дело шло крайне утомительно, чиновники робели, не понимали, что от них хотят, и толку было не добиться, пока Бандурин не увидел у себя в кабинете курьера Николая Инюткина. Коляху.

Неожиданно для себя, он нашел идеального сообщника в своем деле. Инюткин был горячо предан начальству, исполнителен, хитер своим крестьянским умом, но не настолько дерзок, чтобы помыслить о присвоении чужой славы. Коляха же, в свою очередь, встретил ту искру, которая разожгла тлеющий фитиль его безумия; то, что бурлило в нем долгие годы, благодаря этой встрече нашло, наконец, свое воплощение. Смутные мысли, бродившие в сумраке его сознания, стали выстраиваться в ряды. Они были нужны друг другу. У Бандурина были деньги, влияние и безумная честолюбивая идея, у Коляхи был практический ум, жажда наживы и пока что неясные, даже для него самого, но могучие амбиции.

Именно Коляха, служивший курьером и прекрасно знавший множество местных чиновников, указал своему начальнику на тех, кто выделялся среди прочих какими-либо выдающимися способностями, но лишь в одной определенной области и при этом оставался достаточно заурядным во всем остальном, что не позволяло ему продвинуться по службе. Бандурин, будучи теоретиком, прожектером и, что уж говорить, фантазером, оказался весьма слаб, когда дело дошло до реализации его непростого плана. Уговорить чиновников поучаствовать в эксперименте, подкупить, возможно, даже запугать, найти пансионат, построить процесс обучения, организовать питание для участников, – все это весьма смутно просматривалось в его воспаленном безумием сознании.

Тут на помощь явился практичный и деловитый Коляха. Он пришел в маниакальный восторг от предложения начальника. Наконец-то судьба улыбнулась ему и его заметили! И кто? Настоящий надворный советник! Инюткин стал частым гостем усадьбы Бандуриных, он прочитал злосчастную прокламацию губернатора и весьма воодушевился ею. Кроме того, Бандурин обладал солидным семейным капиталом, приросшим за годы службы от хитрых махинаций и прямого доступа к казне, который он был готов щедро тратить на свою безумную авантюру. Вид пачки векселей, предназначенных для подкупа участников и их последующего содержания, ослепил Коляху, более всего страдавшего от собственной денежной несостоятельности, и окончательно повредил его рассудок.

– Да-да!.. – неожиданно перебил его доселе молчавший командир жандармского корпуса, подкручивая свои усы до степени опасного напряжения. – Во время повторного обыска у Инюткиных мои коллеги из С. обнаружили векселя и ассигнации на весьма крупную сумму, спрятанные в банках с вареньем. Философия, Ницше, сверхчеловеки! А дело оказалось в банальнейшей жажде наживы!

– Боюсь, Александр Ильич, что тут все намного сложнее и хуже, – покачал головой Муромцев. – В начале, слушая маниловские прожекты своего старшего компаньона, Коляха действительно не слышал ничего, кроме звона монет, сулившего покупку новой лошади, но постепенно в его воспаленном жадностью и тщеславием рассудке начал вызревать безумный план. Он хотел не просто денег, он хотел возвыситься, хотел сам стать сверхчеловеком. И новый товарищ подсказал ему путь. Зачем делать сверхчеловеков из этих никчемных чиновников, тратить время и силы на то, чтобы заставлять их читать эти непонятные немецкие книги, возвышать их, когда давно пришла пора возвыситься самому.

Еще в прошлом году Инюткин, как и его отец, простой мордвин, охочий до всяческой деревенской мистики и колдовства, повстречал на рынке гусляра, от которого прознал о чудесном колдуне, который владеет многими секретами языческой магии и даже искусством полета. Этот колдун невероятно стар и болен и готовится умереть и перед смертью набирает учеников, чтобы передать им свою мудрость. Коляха, крайне возбужденный, немедленно отправился на поиски. Так он вышел на учителя Данишкина и на краткое время попал в секту колдуна, где как раз и узнал у полусумасшедшей старухи про секреты летающих ведунов – костянику, мертвую воду, обтирания кровью, а также про заброшенные склепы древних жрецов и тот самый мужской дом. Как вам известно, старый колдун быстро раскусил истинную суть и намерения Инюткина, хоть и оценил его потенциал, и выставил незадачливого ученика взашей.

Коляха еще какое-то время отирался вокруг, пьянствуя с Данишкиным и прочими колдунами-неудачниками, но вскоре его настигло мистическое озарение, вызванное срывами в воспаленном сознании – из-за унижений на работе и дома, из-за нищеты и безысходности. Он решил, что знает о ведовстве достаточно, чтобы провести известный ему лишь понаслышке сложный ритуал самостоятельно. Нужны была лишь ингредиенты: костяника, которой он уже обладал в избытке, человеческая кровь и некоторые органы. Тогда он смог бы летать, стать лучшим письмоношей в губернии, а то и в империи.

Откуда вообще взялась такая болезненная затея, сейчас мы не можем с точностью сказать. Может быть, от осознания того, что нормальному человеку без использования магии невозможно выполнять такое безумное количество поставленных задач, которые требовались от скромного курьера. Может быть, кто-то из коллег бросил в сердцах фразу, что, мол, пока летать не научишься, за день все адреса не оббежишь. Может, удалось прочитать сочинения Жюль Верна. А может быть, это был результат прекрасных видений после приема галлюциногенных трав и грибов у учеников колдуна. А может быть, это в самом деле была давняя мечта человечества о полете? Кто ж знает, может быть, в ближайшем будущем летательные аппараты будут доступны всем жителям Земли. Важна лишь цель: стать лучшим, подняться вверх по лестнице, получить чин и звание, признание и уважение. Как и у Бандурина.

– Ради этого изверг творил все эти кровавые преступления! – хлопнул ладонью по столу покрасневший от гнева министр.

– Он пришел к этому не сразу, – заметил сыщик, перелистывая страницу. – Когда Бандурин раскрыл ему свой план с обучением чиновников в секретном пансионате, Коляха решил пойти на обман. Он уверил своего сообщника, что возьмет все на себя. Договорится с чиновниками, найдет тайное место для их обучения, организует питание и быт, а главное – обеспечит секретность, чтобы никто из завистников и конкурентов (в существование которых Бандурин искренне верил) не смог бы помешать им или перехватить их лавры. Все, что ему нужно, – это деньги и рекомендательные письма за его подписью. Еще прошлым летом, разведывая ягодные места, Инюткин вместе с отцом набрели на огромную заброшенную избу среди болот. Местные сторонились этих мест, но лучше места было не найти. Нужно было лишь хитростью заманить туда жертв, а затем творить свои кровавые обряды подальше от чужих глаз.

– Хм… А как же он планировал отчитываться перед своим работодателем? – недоверчиво поинтересовался губернатор. – Ведь рано или поздно спрос бы возник.

– О, об этом он вовсе не беспокоился. В его силах было водить незадачливого чиновника за нос достаточно долго. А в конце он рассчитывал стать сверхчеловеком, прилететь по воздуху в столицу, где император лично бы приставил его к ордену и даровал чин тайного советника. Ну какой спрос с такого? Итак, все было готово. Список чиновников был составлен, письма написаны, деньги выданы.

Первым в списке стоял коллежский регистратор Тайман Угандеркин, член охотничьего клуба. Инюткин явился к нему, якобы передать корреспонденцию, и, когда они остались одни, передал чиновнику письмо Бандурина с предложением пройти обучение в командировке. Угандеркин долго сомневался, но подпись высокого чина, деньги и настойчивая ложь убедили его принять предложение. Однако после этого все пошло наперекосяк. По Коляхиному замыслу, жертва должна была тайно, чтобы обмануть недоброжелателей, сбежать через окно, спрятаться в телеге среди банок и ящиков, накрывшись мешковиной, и таким образом быть секретно доставленной в пансион.

Перед этим хитрый похититель предлагал жертве выпить успокоительный отвар, который должен был облегчить неприятное путешествие. На самом деле это было зелье, рецепт которого Коляха выведал во время своего недолгого обучения у старого колдуна, сочетание грибов и трав, которое полностью лишало воли, вызывало слабость, галлюцинации и потерю памяти. Чиновнику это показалось подозрительным, он заартачился и в итоге вступил с Инюткиным в борьбу. Опасаясь, что шум привлечет тех немногих, что оставались вечером в присутствии, похититель избил жертву припасенным кистенем. Брызнула кровь, на стол, стены. Замечу, что в первом преступлении крови жертвы было не так много, мы, к сожалению, не придали этому особого значения. Сохраняя завидное хладнокровие, Коляха, стараясь не испачкаться, спешно вывалил оглушенного чиновника в окно. Дорога до тайного дома прошла без происшествий, и тем же вечером он решил приступить к ужасному ритуалу, должному даровать невероятные способности. Он удалил несчастному правый глаз и отнес его в виде первого подношения в один из старых мордовских склепов древнего колдуна, рассчитывая этим безумным образом получить от предков зоркость и наблюдательность своей жертвы. Угандеркин, как это ни удивительно, пережил зверскую операцию и умер от голода лишь спустя несколько недель.

– Постойте-постойте, – прервал его министр. – Но что же сказал на это Бандурин? Он ведь не приказывал никого калечить! Чиновник такого ранга приказал совершить смертоубийство? Это невозможно!

– Разумеется, этого в планах по улучшению чиновничества не было, – согласился Муромцев. – И когда на следующий день Коляха заявился в особняк Бандуриных с докладом, его патрон, уже знавший о потрясшем город исчезновении чиновника и залитом кровью кабинете, был в ярости. Но хитрый крестьянин немедленно успокоил его, заявив, что вся история с похищением была лишь постановкой, разбрызганная кровь принадлежала недавно заколотой свинье, а сам якобы похищенный чиновник уже попивает настойки в комфортном пансионате, приготовляясь к грядущему обучению. Он обставил это как заранее подготовленный план, отличный способ сбить с толку злопыхателей и завистников, в существование которых Бандурин искренне верил и больше всего боялся, что его инициативу перехватят и опередят. Сначала он отнесся к рассказам Инюткина с сомнением, но после уговоров и объяснений целиком поверил ему и даже оценил остроумие замысла.

Он хохотал, представляя лица полицейских, когда он в итоге эксперимента явит им целых и невредимых чиновников, обладающих теперь сверхчеловеческими возможностями. Разумеется, оглушительный успех мероприятия в его воображении гарантировал защиту от любого наказания за подобные выходки. Несчастный безумец… После этого успеха Коляхе не оставалось ничего, кроме как раз за разом повторять мистификацию. Он стал осторожнее и опытнее, и эпизод со схваткой в кабинете больше не повторялся, чиновников удавалось уговорить. На кого-то сильнее действовало письмо с подписью высокого чина, кто-то соблазнился большими деньгами, которые Коляха передавал им в качестве аванса. А некоторые искренне верили в идею о улучшении собственной породы и за вознаграждение были вовсе не прочь провести пару месяцев в пансионате вдали от опостылевшей службы. Иные чиновники даже помогали преступнику пачкать кабинет свиной, как они думали, кровью, распрыскивая ее из принесенного Инюткиным распылителя. После этого они пили предложенную преступником отраву, вылезали в окно и прятались на дне телеги. Просыпались же они, одурманенные, в темном сыром узилище среди таких же стонущих несчастных, а над ними уже склонялся маниак с занесенным ножом, пилой и пульверизатором.

Инюткин грабил их, забирая выданную Бандуриным премию и деньги на содержание. Ассигнации прятал в банках с вареньем, небольшую часть, впрочем, выдавал жене, не подозревающей о преступном промысле мужа, на развитие лавочки. После этого он приступал к ампутации конечностей и извлечению органов, которые, как он был убежден, будучи помещенными в священные склепы колдунов, должны были наделить его могучими силами. Рука, глаз, ухо, язык, нога – это были Коляхины внимание, красноречие, сила, быстрота, зоркость. А Бандурин получал бравурные рапорты о том, что очередной чиновник приступил к обучению и совершенствованию, что все они сыты, довольны и делают потрясающие успехи.

Муромцев сделал паузу и оглядел собравшихся. Министр сидел, вперив пустой взгляд в пространство, и терзал двумя руками свои непомерные бакенбарды, начальник жандармского корпуса смотрел в окно, совершенно красный от переживаемых эмоций, губернатор со сложным выражением лица пускал кольца из сигарного дыма, отец Глеб подавленно смотрел в пол. Все явственно чувствовали огромную неловкость.

Министр оставил в покое свои бакенбарды и полным страдания голосом произнес:

– Но не может же быть, не может же быть, что они все настолько страшно и беспросветно глупы. Ну ладно еще этот мордвин, объелся в лесу мухоморов и сбрендил на почве колдовства. Но чиновники? Они ведь представляют государство…

Голос его дрогнул на последнем слове.

– Действительно, – раздраженно пробасил главный жандарм. – Роман Мирославович, вы явно что-то недоговариваете. – Почему они так легко подчинялись негодяю? Они же не были безумны. Как верные слуги государя, они должны были расправиться с ним!

– Совершенно верно, – со вздохом подтвердил Муромцев. – Они чиновники, причем самых мелких чинов. Они просто подчинялись начальству. Если начальник приказывает залить кабинет кровью и вылезти в окно, значит, так надо, и нечего задавать лишние вопросы. Особенно если просьба подкреплена хорошей денежной премией и письменным приказом с подписью высокого чина. Они делали то, что простые чиновники умеют лучше всего: выполнять приказ начальства и не думать лишний раз своей головой.

– Да уж… – задумчиво протянул губернатор. – Возможно, и впрямь стоит задуматься об улучшении породы. А то это все и вправду напоминает сатиры Салтыкова-Щедрина, только на сей раз вовсе не смешные. Как будто у них всех действительно в голове органчик вместо мозга, а у Бандурина этот органчик съехал в сторону и заклинил. Но в самом деле, почему же они не подняли бунт против мучителя? Я понимаю, они были изранены и слабы, но все же…

– Отравленное зелье, лишающее сил и воли, – напомнил Муромцев. – Инюткин постоянно подмешивал его в еду и питье своих пленников, и они проводили все время в дурмане. В качестве пищи только галлюциногенные грибы и ягоды. Мы не можем понять из сбивчивых объяснений Инюткина, то ли он правда считал, что выполняет указания Бандурина по созданию сверхчеловека из местных чиновников, просто используя понятные ему методы из деревенской черной магии. Ведь в самом деле Бандурин так и не объяснил, как же воспитывать и развивать чиновников, за исключением того, что читать им циркуляры и приказы, а также сочинения Ницше. Даже и самый недалекий крестьянин поймет, что это никак не сработает.

Так что Коляха решил справиться с задачей, как это делали тысячи крестьян до него, получив непонятный приказ от глуповатого барина. Может быть, он решил его обмануть, как опять же делали другие крестьяне, чтобы, используя полученные средства, извлечь сперва свою собственную выгоду – наконец научиться летать. Однако сколь веревочке ни виться – конец будет. Никакое улучшение породы, разумеется, не происходило, и лучшие качества чиновников не переходили ни к мучителю, ни к ним. Возможно, этим Коляха, понимая неизбежность разоблачения, попытался-таки исполнить затею своего патрона о создании сверхчеловека, правда уже своим, безумным колдовским, как ему казалось, способом.

Инюткин начал пробовать другие виды колдовства, самым жутким из которых было сшивание еще живых людей, что все равно не дало никаких результатов. Наконец новоиспеченный ведун решил уделить все внимание только своему собственному совершенствованию, как он сам его понимал. Настоящим сверхчеловеком, то есть умеющим летать, должен быть стать только он, и именно в этом он видел смысл данного предприятия, а не в бессмысленном, по его мнению, обучении чиновников, которых он по большому счету ненавидел и завидовал им. Все необходимые органы были удалены у жертв и разложены по склепам. Кровь была собрана в необходимом количестве и настояна вместе с ягодами костяники.

Все было готово для главного колдовского ритуала, должного дать Коляхе способность летать и множество других удивительных сил. В ночь полнолуния он погрузил корчаги с кровью на свою клячу и отправился в лес, в специально указанное старой колдуньей место. Он выполнил весь ритуал с безумным усердием, и… ничего не произошло. Коляха стоял посреди поляны в лунном свете, совершенно голый и измазанный кровью, и совершенно ничего не мог понять.

Колдовство не сработало. Это был полный провал, но теперь нужно было думать о том, как выпутаться из этой истории. А главное, что сказать Бандурину, который уже давно и нетерпеливо интересовался, как там проходит его эксперимент и когда же, наконец, он придет к своему триумфальному завершению? Каково же было его изумление, когда к нему явился Инюткин и заявил, что нерадивые чиновники вдруг ударились в пьянство, что привело к срыву прожекта, а после, прихватив с собой все оставшиеся деньги, под парами алкоголя сбежали из пансионата через болота в неизвестном направлении, где, скорее всего, утонули.

Увы, людишки пока не готовы улучшаться, несмотря на весь гениальный план. Народец не тот, не созрел покамест. Бандурин был совершенно подавлен и шокирован. Эксперимент провалился, весь город гудел от таинственных исчезновений, а из столицы, по слухам, прибыла некая группа сыщиков и ведет расследование. Нужно было немедленно придумывать, как уйти от ответственности. И опытный царедворец отправился к губернатору С. на личную аудиенцию, чтобы рассказать тому о своем важнейшем эксперименте, его потрясающем успехе и досадной нелепой случайности, которая все испортила в конце. Разумеется, об участии Инюткина в своем эксперименте он умолчал, более опасаясь не разоблачения, а того, что Коляха мог бы претендовать на его лавры и был бы обласкан вышестоящим начальством вместо него.

Губернатор в полнейшем ужасе выслушал рассказ о сверхчеловеках, свиной крови, тайном пансионате и нерадивых чиновниках, сбежавших пьяными в глухие мордовские болота, когда победа уже почти была в руках. Но главным, что напугало его, было то, что Бандурин рассыпался в благодарностях и утверждал, что все свои идеи и чуть ли не призыв и руководство к действию он взял из той самой злополучной статьи. Теперь уже пришла очередь губернатора потерять аппетит и сон. Бандурин, очевидно, совершеннейшим образом сошел с ума, вполне возможно, его рассказ мог оказаться лишь бредом, но, как бы то ни было, когда полиция доберется до него, он с той же идиотской улыбкой немедленно начнет рассказывать им про то, как он вдохновился статьей губернатора и как черпал из нее чуть ли не прямые указания к похищениям.

Нужно было действовать. Бандурина немедленно отправили на почетную пенсию, велев держать рот на замке, но этого было мало. И губернатор решает использовать свои обширные связи в столице, чтобы найти человека, способного решить такую деликатную проблему, и узнает, что, на удачу, такой человек уже находится в губернии и действует под прикрытием. Так на сцене появляется специальный агент охранного отделения Бронислав Завтренний, также известный как Серж Валуа.

Валуа был уже несколько месяцев, как внедрен в студенческий революционный кружок в С., и, выслушав сбивчивый и туманный рассказ Бандурина о произошедшем, решил действовать самым привычным ему образом – через провокацию в студенческой среде. К чему это привело, вам всем, я думаю, уже известно. Когда нашему сотруднику, Нестору Барабанову, ценой собственной свободы удалось сорвать провокацию, Валуа увидел, как наша группа вплотную подбирается к самому Коляхе. И после того, как мы, попавшись на уловку Инюткина, вместо него арестовали его отца, тоже Николая, решившего пожертвовать собой ради сына и внуков, Валуа наконец самолично арестовал истинного преступника, давно ему известного.

Он запугал Инюткина угрозами для семьи и вынудил его взять всю вину полностью на себя, умолчав о роли Бандурина, и если бы не прозорливость нашей сотрудницы Лилии Ансельм, мы бы так и не узнали всей правды. Ну а дальнейшие события я уже подробно описал в начале своего рапорта. Недаром Завтренний произнес цитату Ницше из «По ту сторону добра и зла» по поводу бездны. Полностью же она звучит так: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Увы, похоже, сам агент охранного отделения стал чудовищем, защищая от них нашу державу. Хочу отдельно остановиться на том, что самоотверженные действия Нестора Барабанова спасли от скамьи подсудимых множество совершенно невиновных студентов, хотя стоили свободы ему самому…

– Ладно, ладно уж вам, – поморщился министр, которого весь этот разговор привел в крайне мрачное расположение духа. – Никто и так бы не посадил ваших школяров в острог. Что же касается вашего сотрудника, то он явно перегнул палку в своих стараниях. Ему нужно было не самовольно участвовать в анархических акциях, а обратиться к вышестоящему руководству. Что там у вас вообще творится с субординацией, Роман Мирославович? Никакого страха перед начальством!

– Страх должен быть не перед начальством, а перед Господом, – неожиданно вмешался отец Глеб. – Если бы все эти несчастные, так пострадавшие от собственного слепого раболепия перед начальством, вместо чинопочитания, сызмальства с таким же усердием обучались бы почитать Бога, весь этот ужас даже не начался бы.

– Вижу, куда вы клоните, отец Глеб, – многозначительно откашлявшись, ответил министр. – Безусловно, я понимаю, что благодаря чрезмерному рвению, жадности до чинов и бездумному исполнению приказов наши чиновники в С. превратили эту ужасную историю в трагифарс. Тамошний губернатор, разумеется, заслуживает серьезнейшего взыскания за то, что так неловко пытался замести грязь под ковер. Агент Завтренний тоже получит выговор, но с него спрос меньше, он, в конце концов, всего лишь исполнял приказ высшего начальства, которого не мог ослушаться.

– Нельзя ослушаться Господа нашего Иисуса Христа! – не унимался отец Глеб. Он побледнел, и лицо его исказилось мукой. – А они подчинились князю человеческому! Эти люди по локти испачкали руки свои в крови, но с них спрос будет невелик, а Нестор, который лишь хотел спасти невиновных детей, но попался на подлую уловку провокатора, будет сидеть за решеткой?

Министр уже набрал было воздуха, чтобы оборвать эту тираду, грозившую всем весьма неловкой ситуацией, но отец Глеб, словно почувствовав предел, вдруг замолчал и теперь внимательно оглядывал присутствующих. Все с недоумением и даже опаской глядели на министра, ожидая его ответа на подобную дерзость. Тот медленно выдохнул, сложил пальцы замком и, глядя в глаза отцу Глебу, ответил тоном скорее примирительным:

– Русская власть, отец Глеб, как и Русская церковь, имеет родиной своей великую Византийскую империю. Мы с вами оба ее дети, ее ученики и наследники. Возможно, что и наш Константинополь когда-нибудь падет, но случится это еще очень и очень нескоро. А покуда уж мы империя, то ничего не попишешь, придется нам наследовать и ее недуги. Так что будем мы и начальства страшиться, и шею гнуть по-холопски, и достижения свои выпячивать, просчеты и недостатки скрывать, а то и вовсе сваливать на других. Перед высшими заискивать, а нижних тиранить. Мы будем, и вы будете. Или вы думаете, что то, что я сейчас сказал, к нашей Церкви не относится? Относится еще как, и вы это знаете. Мы будем, и вы будете, и дети наши будут, и внуки, и их внуки.

И простоит наша империя еще тысячу лет на этом лизоблюдстве, чинопочитании, хитрости и коварстве. Так что не переживайте, все идет своим чередом. Инюткин закончит свои дни в тюремной лечебнице для умалишенных, если раньше врачи не сделают ему лоботомию или еще какое мудреное исследование. Надворный советник Бандурин тоже окажется в клинике, где ему уже давно должно было находиться, только условия там, конечно же, будут куда лучше. Кто-то из наших ученых напишет монографию по судебной психиатрии. Что же до губернатора и Завтреннего, то их судьбу решать не нам, у них, как и у всех, есть свое начальство, и поверьте, оно рассудит все по справедливости. Теперь что касается Нестора Барабанова… Думаю, что он уже достаточно наказан за свою глупость и дерзость, похлебал тюремной похлебки, и хватит с него. Но в работу сыска мы его больше допустить не можем, от расследований его придется отстранить. Пожизненно.

Что же… – Министр захлопнул лежащую перед ним папку с бумагами и привстал со стула. – Господа, на этом наше собрание прошу считать оконченным. Благодарю за службу.

* * *

Отец Глеб и Муромцев в полном молчании дошли до сквера, где их ожидала Лилия Ансельм. Заметив приближающихся друзей, она закрыла лежащий на коленях томик Ницше и тревожно вскочила со скамейки. Девушка попыталась прочитать результаты прошедшей встречи по их лицам, но оба были на удивление бесстрастны, не выражая ни горя, ни радости.

– Роман Мирославович, ну что же? – нетерпеливо спросила она. – Нестора освободят?

Муромцев слегка нахмурился и медленно и печально кивнул в ответ. Лилия переводила взгляд с одного на другого в полной растерянности. Муромцев глядел поверх ее головы на набережную Фонтанки, где с грохотом проносились экипажи, протяжно кричали разносчики, смеялись дети. Столица жила своей шумной беспокойной жизнью, а вокруг на многие тысячи верст раскинулась гигантская великая империя. Он почувствовал вдруг себя очень маленьким, затерянным среди этих просторов. Что, в конце концов, значила судьба Барабанова? Судьба убитых чиновников и помешавшихся негодяев? Его, наконец, собственная судьба?

Что вообще может быть важным в огромной древней империи, которой предстоит простоять еще тысячи и тысячи лет?