Храм Спокойных и журчащих вод в горах Римы, девятый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Сегодня многие звуки в «Снежном пере» были совсем иными.

Прежде здесь слышалось только тихое шуршание писчих ножей да негромкое шипение углей в жаровнях, где размягчался воск. Теперь же к этой смеси звуков добавилась причудливая музыка цитр, треньканье струн которых приглушалось пуховыми подушками.

Некоторые монахи и монахини старшего поколения, гордившиеся своим почерком, избегали пользоваться новшеством, которое являли собой пишущие цитры Тасэ-Теки. Зато другие писцы, особенно молодые, пришли в восторг от идеальных пропорций логограмм и значительно возросшей скорости письма, которые обеспечивало хитроумное устройство, и быстро его освоили. Теперь старые оригинальные рукописи можно было оставить мирно доживать свой век, подобно древним величественным развалинам, и начать создавать новые манускрипты, в которых все собранные отрывки и противоречивые версии той или иной книги сводились в один объемистый том.

Становясь послушником и принимая храмовое имя, каждый монах или монахиня давали следующий обет:

«Я оставляю позади мир, полный борьбы и боли, чтобы помочь исцелить его. Хотя я и не отвращаю лицо свое от страданий, однако впредь не буду преумножать их».

Дабы успешно лечить, врач обязан абстрагироваться от пациента, не утрачивая при этом сочувственного внимания к нему. Вот и исцелисты должны были отдалиться от мира, продолжая при этом держать руку на его пульсе.

Между тем раздоры все более поражали мир за пределами храма. От купцов и коробейников, заглядывавших в обитель, чтобы продать товары, которые братья и сестры не могли изготовить сами, до них дошли вести о неудачной войне императора Монадэту против Укьу-Тааса и последующем позорном мире с льуку.

Некоторые монахи и монахини из «Серебряного руна» покинули храм, чтобы позаботиться о раненых солдатах, возвращающихся домой после поражения. Они передавали остальным слухи, которые циркулировали повсюду. Люди говорили, что после окончания войны молодой император якобы бесследно пропал: вероятно, был похищен пиратами или же сам подался к разбойникам от обиды на свою государыню-тетушку, регентшу Джиа. Трудно сказать, насколько правдивыми были эти истории.

Настоятель Сломанный Топор, брат Тасэ-Теки, а также другие монахи и монахини из числа льуку облегченно выдохнули, узнав, что вторжение императора Монадэту не привело к массовой резне.

Но что будет дальше? Поскольку они не имели никакой возможности прямо повлиять на действия амбициозных танов и высокомерных владык, им оставалось лишь молиться, медитировать, соединять каждую сломанную кость, склеивать каждую разорванную страницу в надежде на то, что разрушенный мир восстановится, став более сильным и плодородным.

Покидая обитель, купцы и коробейники уносили с собой новые книги и лекарства, созданные орденом Руфидзо Исцелителя. Поток торговли разносил эти товары из конца в конец Дара, ну прямо как ветер семена одуванчика.

Каждый из писцов с заботливостью сиделки у постели больного сосредоточивался на лежащем перед ним манускрипте. Первоначальный образец пишущей цитры издавал слишком много шума, чтобы можно было использовать его в открытом скриптории, и Тасэ-Теки создал другую модель, приглушив звук, так что музыка письма была слышна по преимуществу только тому, кто ее создавал. Ну а поскольку каждый монах или монахиня выработали свой особый стиль передавать логограмму нотами, их письма-песни различались, отражая склад ума писавшего.

На наклонной поверхности стола рядом с Тасэ-Теки лежало несколько неразвернутых свитков: то были свидетельства учеников Юшина Пидаджи, запечатлевшие слова и дела великого философа.

Сегодня задачей молодого человека было выявить противоречащие друг другу версии одной из этих историй – довольно известной среди поточников, – свести все воедино и записать в новый манускрипт объединенную версию, дополненную комментариями и толкованиями ученых, живших в более поздние времена.

РАССКАЗ О ТРЕХ МЕЧАХ

Пусть падает враг через каждые Десять шагов, что проходишь. Тысячу миль одолеть тебе нужно, Прежде чем новую сможешь тропу проторить.

Наследный принц Мэташи был одержим боевыми искусствами и нанимал к себе на службу самых умелых бойцов на мечах. Собрав в своем замке тысячи мечников, он приказывал им танцевать и сражаться ради своего удовольствия. Каждый день в схватках гибли или получали увечья дюжины воинов, победителей же принц осыпал золотом и драгоценными каменьями. В народе шептались, что, едва вступив на престол, наследник наверняка развяжет войну против других государств Тиро.

Юшин Пидаджи отправился в замок наследного принца и попросил об аудиенции.

– Зачем ты явился ко мне? – осведомился принц, изумленный тем, что бродячий ученый даже не поклонился ему.

– Я слышал, что тебе нравится встречаться с героями, – сказал Юшин Пидаджи.

– Так ты умелый фехтовальщик? – Принц обвел посетителя скептическим взглядом. Перед ним стоял мужчина среднего роста и не слишком широкий в плечах, совсем не походивший на могучего меченосца.

– Через каждые десять сделанных мною шагов падает человек, и я могу пройти тысячу миль, но никто меня не остановит. Я не поклонился тебе, потому что мой меч слишком жаждет крови: боюсь, стоит лишь мне наклониться, как он выпадет из ножен и потребует живой пищи.

Впечатленный, принц сразу же пригласил Пидаджи отобедать с ним.

Пока они опустошали тарелки с нарезанной рыбой и осушали кувшины рисового вина, принц попросил гостя более подробно описать свою боевую технику.

– У меня есть три меча, – ответил Юшин Пидаджи. – Отвага Дикарей, Амбиции Знати и Милость Королей.

– Расскажи мне про Отвагу Дикарей, – потребовал принц, в глазах которого загорелся огонь любопытства.

– Этот меч отлит из бронзы, выкован молотом, заточен камнем. Чтобы махать им, нужны мощные мускулы и жажда крови. Его можно использовать, чтобы срубить противнику голову или выпустить кишки. Тот, кто сражается при помощи этого оружия, стоит не выше дикого зверя, скалящего клыки и размахивающего когтями. Следом за тем, кто совершает свой путь, размахивая Отвагой Дикарей, остаются лишь дюжины трупов и понапрасну растраченные возможности.

Принц посерьезнел:

– Так. А теперь расскажи мне про Амбиции Знати.

– Этот меч отлит из решимости, выкован хитростью, заточен гордыней. Чтобы сражаться им, нужно располагать поддержкой умных стратегов и запастись должным смирением, позволяющим прислушаться к их советам. Этим мечом можно завоевывать обширные территории и уничтожать соперников. Обладание им уподобляет человека великанам, ходившим по земле в каждую из прежних эпох. Следом за тем, кто совершает свой путь, размахивая Амбициями Знати, остаются сироты и вдовы; повсюду льются слезы горя, и одна месть порождает другую.

Лицо принца омрачилось еще сильнее.

– Понятно… Теперь расскажи мне про Милость Королей.

– Этот меч отлит из надежды, выкован опытом, заточен мудростью. Чтобы сражаться им, нужно обладать сердцем, способным понять как самого захудалого крестьянина, так и самого гордого аристократа, питать сострадание как к самому верному своему другу, так и к самому непримиримому врагу. Помимо этого нужно уметь взбираться достаточно высоко и ходить достаточно далеко, чтобы видеть дальше того, что есть здесь и сейчас, не позволять чувствам застить глаза и не принимать желаемое за правду. Милостью Королей можно пользоваться, чтобы побеждать врагов, вовсе не вступая с ними в бой, и воплощать в жизнь золотые грезы древних мудрецов.

У принца загорелись глаза.

– А тяжело ли научиться сражаться таким мечом?

– Очень тяжело. У него единственного среди всех клинков мира нет ни эфеса, ни перекрестья, ни рукояти. Чтобы взять его, мечник должен сначала пролить свою собственную кровь. Чтобы выявить его мощь, следует сперва причинить боль тем, кого любишь, и пойти на компромисс с теми, кого ненавидишь; вполне возможно, что придется склониться перед завоевателем и принести в жертву невиновного ради высшего блага. Когда ты возьмешь в руки Милость Королей, с каждым твоим шагом будет падать человек, но тебе придется пройти тысячу миль, не останавливаясь, чтобы их оплакать.

Принц содрогнулся:

– Тогда… наверное, если ты сражаешься этим мечом, имя твое будет прославлено в веках? А следом за тем, кто совершает свой путь, размахивая Милостью Королей, остаются праздники и веселье, танцы, стихи и песни, восторг детей и уважение старших? Так?

– Нет, не так, – возразил Юшин Пидаджи, решительно мотнув головой.

– Нет? – Принц смутился.

– Нет, – подтвердил Пидаджи. – Разве возможно предугадать, какую тень ты отбросишь на будущее, если будущее есть новая река, прорезывающая русло прямо по ходу своего течения? Пока Милость Королей перекраивает мир, нельзя предсказать, каковы окажутся последствия этого. Пуская в ход Милость Королей, ты можешь оставить после себя золотой век, который десять поколений спустя обратится в пучину горя, что затопит целый свет. А может, ты оставишь разрушение и пустыню, на месте которой после десяти суровых зим на десятую весну вырастет новый цветущий сад. Того, кто владеет Милостью Королей, могут запомнить как самодура или мудреца, как жестокого деспота или великого законодателя – причем не исключено, что как всех их одновременно.

– Но почему так происходит?

– Да потому, что мы, смертные, несовершенны. Потому как ни один владеющий мечом человек не способен стоять достаточно прочно, чтобы вынести на себе все страдания мира, или видеть достаточно далеко, чтобы узреть поток лет за горизонтом. Потому что единственное, что постоянно сопровождает нас на кратком пути от Завесы Воплощения до Реки-по-которой-ничто-не-плавает, – это сомнения. Любой поступок, совершенный с самыми благими намерениями, может привести к злу даже худшему, чем то, которое он призван был предотвратить. Но колебания, даже самого благородного свойства, способны породить преумножение ужасов худших, чем представлялось поначалу. То, что является сегодня добродетелью, завтра может рассматриваться как грех; то, что правильно сегодня, завтра может обернуться ошибкой. Было бы заблуждением судить о правильности действий по их последствиям, потому как последствия сии сами влекут за собой новые последствия и никто не способен прозреть до конца времен и взвесить все души.

– Я думал, ты пришел сюда, дабы убедить меня, что мой порыв к военной славе направлен не туда и мне следует учиться сражаться не Отвагой Дикарей и не Амбициями Знати, – сказал принц. – Но послушать тебя, так и Милость Королей ничуть не лучше. Пожалуй, я предпочел бы вовсе не иметь дела с этим мечом.

– Милость Королей наделена большей силой, чем любой другой меч, будь то к добру или к худу, – ответил Пидаджи. – Мой учитель Ра Оджи говаривал, что было бы лучше бросить Милость Королей в океан и оставить сей меч лежать на дне, чтобы руки смертных не касались его снова.

– Я начинаю склоняться к мысли, что Ра Оджи был прав, – пробормотал принц.

– Но мы не можем жить в мире притчей и сказок, – промолвил Пидаджи твердо, но доброжелательно. – Покуда существуют Отвага Дикарей и Амбиции Знати, Милость Королей всегда станут отливать, а обладать им будут как достойные, так и недостойные.

– Я не знаю, как мне быть! – воскликнул опечаленный принц.

– Следует признать необходимость сомнений, – изрек Пидаджи. – Но также надобно понимать, что нужно уметь покончить с ними прежде, чем они покончат с тобой.

С этими словами он поклонился – ножны у него на поясе, как оказалось, были пусты – и ушел.

Впоследствии принц распустил всех нанятых на службу меченосцев и выселил их из дворца.

ИЗБРАННЫЕ КОММЕНТАРИИ

Сэти Фаса из Мэташи, королевский наставник

По восшествии на престол Мэташи наследный принц из этой истории, более известный нам как король Масо Совестливый, посвятил себя изучению искусства управления государством и стал одним из самых восхваляемых правителей Тиро всех времен.

Он окружил себя философами-моралистами и смиренно внимал их мудрым советам. Он избегал войн, предпочитая воздействовать на врагов силой собственного примера, и совершал правильные поступки, строго следуя по пути добродетели, дабы пристыдить таким образом недостойных. От восхода до заката Масо Совестливый трудился над воплощением идеальной концепции мироздания Кона Фиджи, где каждый знает свое место в цепи бытия и все живут в соответствии с подобающими обычаями. К несчастью, монарх сей работал так напряженно и усердно, что скончался от переутомления в возрасте сорока лет.

В короле Масо Совестливом мы видим пример того, что истинный моралист на троне обладает воистину безграничными возможностями.

Суйе из Гана

Хотя король Масо умер много веков назад, он до сих пор остается фигурой весьма неоднозначной и до некоторой степени противоречивой.

Одни восхваляют Масо за спасшее много жизней милосердие, которое он проявил по отношению к участникам нескольких крестьянских восстаний, случившихся в его правление. Другие утверждают, что в поисках компромисса монарх этот посеял среди знати реформистские настроения, что вызвало еще большие перекосы в системе землевладения и привело после смерти короля к еще более мощному восстанию. Некоторые хвалят его за снижение налогов и поощрение частного предпринимательства. Наряду с этим существует также мнение, что якобы, опустошив казну и ослабив армию, Масо способствовал тому, что десятилетие спустя после его смерти Мэташи было завоевано и поделено на части другими государствами Тиро.

Как рассудит его история? Выводы историков меняются в зависимости от перспективы, в точности как аргументы платного оратора, выступающего перед магистратом, зависят от того, кто оплачивает счет за его работу. Ну а поскольку мне в данном случае никто не платит, то я, пожалуй, оставлю при себе свое мнение относительно вышеупомянутого правителя.

Зато скажу, совершенно бесплатно, несколько слов о самом «Рассказе о трех мечах». Многие ученые утверждают, что история сия, повествующая о предполагаемой беседе между Юшином Пидаджи и будущим королем Масо, является фальшивкой, состряпанной десятки лет спустя после смерти обоих ее участников. В подтверждение своей точки зрения они указывают на стилистические особенности произведения, на несвойственную классическому ано грамматику (свидетельствующую о так называемом новофасском влиянии) и на анахроничное использование логограмм с укороченными срезами.

Не будучи филологом, я не берусь судить о весомости этих доказательств (замечу лишь ненароком, что подобные аргументы можно выдвинуть, дабы оспорить подлинность многих историй про Кона Фиджи, Единственного Истинного Мудреца, столь любимого повсюду в нашей стране, и что многие сомнительные пункты можно легко истолковать как естественный результат наслоений на оригинал, накопившихся за века копирования от писца к писцу). Лично меня гораздо больше интересует, в чем же смысл данной истории, даже если она скорее плод фантазии, нежели исторический факт.

Неудивительно, что самыми стойкими ее разоблачителями выступают моралисты. Принято считать, что суть «Рассказа о трех мечах» заключается в высмеивании приверженности моралистов древним обычаям и классическим моделям мышления. Юшин Пидаджи утверждает, что Милость Королей может быть применена, чтобы «воплощать в жизнь золотые грезы древних мудрецов», – предельно сжатое определение политической концепции моралистов. Правда, несколько строк спустя он опровергает это утверждение, указывая на непредсказуемые последствия даже самых идеальных реформ. На протяжении веков моралисты старались противодействовать этому пункту пропаганды поточников за счет возвеличивания короля Масо как идеального государя-моралиста. Они всячески выпячивали положительные последствия его правления и старательно затушевывали отрицательные, тем самым заменяя один исторический вымысел на другой.

Я полагаю, что видеть в этом рассказе всего лишь притчу поточников будет ошибкой. Действительно, хотя в нем высказано немало скепсиса по отношению к концентрации государственной власти в руках одного человека – мне думается, в этом и кроется смысл метафоры «Милость Королей», – Юшин Пидаджи не считает уничтожение меча практическим решением проблемы (бросить его на дно моря, разумеется, вполне отвечает политическим воззрениям поточников, полагающих, в полном согласии с Потоком, что мудрее правит тот, кто правит меньше). Напротив, Пидаджи утверждает, что Милость Королей необходима и максимум, на что можно рассчитывать, – это то, что владеющий ею предастся сомнениям, прежде чем начать действовать, но отринет сомнения, как только пустит ее в ход.

Это уже не философия моралистов или поточников, но доводы практического ума, основанные на знании человеческой природы.

Эпоха Юшина Пидаджи и короля Масо характеризуется как время великого насилия и постоянных войн. Легко представить, что даже самый завзятый идеалист-философ, столкнувшись с порочностью животного, называющегося человеком, утратит надежду и скатится в утешение прагматизмом. На мой взгляд, при всех грамматических изъянах и анахронизме логограмм, слова Юшина Пидаджи озарены внутренним светом аутентичности.

Платных ораторов часто обвиняют в циничном отношении к правде, и я полагаю, что отсутствие у меня интереса к тому, действительно ли состоялся тот разговор между Юшином Пидаджи и будущим королем Масо, только подтверждает справедливость данного обвинения. Но моих услуг ждут клиенты, а потому на сегодня с меня, пожалуй, довольно: не хочу более потакать привычке комментировать классиков, ибо занятие сие абсолютно бесполезно.

Люго Крупо, ученик Ги Анджи и премьер-министр Ксаны

Суйе из Гана, один из знаменитейших платных ораторов своего поколения, в последующие эпохи подвергался всеобщим насмешкам за то, что считал «Рассказ о трех мечах» «истинным» (или, как он изложил своим неподражаемым слогом, «озарен(ным) внутренним светом аутентичности»).

Главным выдвинутым против Суйе обвинением были изъяны рассказа. Он как-то обмолвился, что эта история сия истинна, потому что это «хорошая история», но его критики заявляют: у этой истории нет внятного сюжета, а персонажи прописаны плохо.

Означенные критики слишком суровы и вырывают цитату из контекста, – поступают ли они так по невежеству или из недоброжелательства, судить не берусь. Внимательно все изучив, я нигде не нашел у Суйе призыва признать «Рассказ о трех мечах» историческим фактом. Он говорит лишь о том, что аргументы вполне в духе Юшина Пидаджи: скорее всего, он сам рассуждал бы приблизительно так же. Кроме того, Суйе отмечает, что доктрины различных философских школ, окостеневшие за сотни лет эволюции, вполне могут быть более ограниченными и выхолощенными по сравнению с мышлением великих учителей, основавших некогда эти школы. И многих способно привести в смятение то, что Юшину Пидаджи (вероятно, второй по значимости фигуре среди поточников) могла прийти в голову мысль, несоответствующая, строго говоря (по мнению более поздних адептов), канонам данной философской школы.

(Следует отметить, однако, что прагматизм Юшина Пидаджи, видевшего в Милости Королей (или концентрации политической власти в одних руках) неизбежную уступку человеческой природе, наводит нас на мысль о зародыше современного воспламенизма. Таким образом, можно объявить Пидаджи предтечей данного философского направления, или протовоспламенистом, – любопытная тема, к которой я намерен обратиться в другое время.)

Но, перечитывая Суйе, я был поражен иной перспективой. Что, если мы примем его оговорку в буквальном смысле? И будем на самом деле рассматривать «Рассказ о трех мечах» как реальный исторический факт, а вовсе не притчу?

Нам известно, что правление короля Масо Совестливого характеризуется сдержанностью и полнейшим отсутствием агрессивности – редкость по тем временам! Знаем мы также и то, что в молодые годы, являясь еще лишь наследником престола, он вел себя куда более воинственно (к примеру, Зал тысячи черепов или Поле призрачных танцоров с мечами – это не выдумки, а действительно существовавшие локации в его феодальном замке в то время, когда он был юным принцем). Так что давайте отречемся от стремления насладиться хорошей историей и допустим, всего лишь на миг, что все это было на самом деле. Итак, напомню основные моменты: принц Мэташи одержим войной и боями на мечах; Юшин Пидаджи пытается убедить принца в ошибочности избранного им пути; в итоге бродячий поточник добивается-таки успеха. Ну а впоследствии история сия была записана (хотя и изрядно приукрашена).

Вопреки непредсказуемой переменчивости существования, каждый из нас не в силах удержаться от стремления соединить произвольные события жизни в связное повествование. Автобиографии отдельных персон, жизнеописания великих деятелей и национальные мифы суть проявления этого самого порыва.

При всем при том позвольте заметить: если означенная история вдруг кажется нам слишком гладкой, это еще не значит, что она не правдива.

Какую мораль можно извлечь из всего вышеизложенного? На примере интерпретации «Рассказа о трех мечах» можно научиться тому, как важно стремиться к хорошей истории, уразуметь, сколь велика ее сила. Короли и герцоги черпают вдохновение совершать великие поступки в желании оставить после себя легенды. Юшин Пидаджи (быть может, и сам того не сознавая) воспламенил сердце будущего короля Масо к миру своим обещанием рассказать про него трогательную историю.

Тан Феюджи, ученик Ги Анджи и премьер-министр Хаана

Чем больше читаешь комментариев к классикам, тем сильнее испытываешь желание, чтобы все они исчезли.

Всякий раз, дергая струны цитры, Тасэ-Теки чувствовал покалывание в пальцах и тепло, наполняющее грудь. В мире хаоса и неуверенности писать было роскошью, занятие сие одновременно было бегством и служило убежищем.

Каллиграфические стили обычно подразделялись на большие группы: канцелярский шрифт, ливневый, печатный, зеркальный… и так далее. Но каждый человек неизбежно прибавлял к избранному стилю какие-то свои уникальные детали и особенности, вот почему работы двух разных писцов никогда не выглядели одинаково. Благодаря этому даже тысячи лет спустя удавалось установить личность того или иного переписчика.

Тасэ-Теки всякий раз настраивал пишущую цитру так, чтобы воспроизводить почерк определенного писца, пусть даже и в более элегантной и чистой версии. Исключением была его личная машина. Вместо своей руки он настроил ее на другую.

Идя от обратного, юноша постепенно восстановил тот способ, каким держит нож она, когда вырезает очередной выступающий росчерк, нависающий край, скошенную поверхность, вертикальную линию логограммы. Одним словом, Тасэ-Теки полностью настроил машину на воспроизведение движений возлюбленной, а потому, когда писал, чувствовал, что видит ее руку.

Внезапно кто-то мягко похлопал его по плечу. Он поднял голову: это был настоятель Сломанный Топор.

– Брат Тасэ-Теки, мир пришел сюда в поисках тебя.

Посреди обширного пустого зала для посетителей, накинув на плечи желтый платок, слишком тонкий для такого холодного вечера, стояла молодая дама. Она смотрела в противоположную от него сторону и дрожала вопреки теплу, исходившему от жаровни у ее ног. В лучах заходящего солнца посетительница храма казалась ярким одуванчиком, а быть может, хризантемой, дерзко расцветающей с первым зимним ветром.

Юноша сделал шаг вперед, сердце его бешено колотилось, в ушах шумела кровь.

Девушка повернулась на звук шагов, и он увидел лицо, о котором грезил каждую ночь: немного бледное, слегка исхудавшее, со следами миль тяжкого пути и месяцев сердечной скорби.

– Фара, – прохрипел он, проглотив комок в горле.

Она смотрела на него и некоторое время не двигалась. А потом побежала навстречу и приникла к нему, однако затем отстранилась и стала бить кулачками ему по груди, заливаясь слезами.

Он молча стоял, позволяя ее ярости и печали беспрепятственно излиться. И при этом чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Долгие месяцы странствовала она по Дара, негодуя на богов и проклиная мир.

Фара чувствовала себя совсем одинокой. После провалившегося вторжения в Неосвобожденный Дара пропал брат, и в народе упорно циркулировали слухи, что ее тетя-мать ради сохранения трона пошла на сговор с льуку и превратилась в настоящего тирана. Погиб в сражении адмирал Тан Каруконо, всегда любивший Фару как родную племянницу. Дзоми Кидосу, заменившая ей сестру, загадочным образом куда-то исчезла и более не появлялась на публике. Тайные попытки выйти на связь с госпожой Сото, ставшей для нее второй матерью, закончились неудачей. Из опасения привлечь внимание «предусмотрительных» Фара не рисковала обращаться к Айе Мадзоти, своей подруге и названой сестре.

Политическая буря, о которой она предупреждала Айю, захлестнула всех, кто был ей дорог, и унесла ее саму, бросив на произвол судьбы. Вне наполнявших дворец подковерных интриг Фара чувствовала себя еще более одинокой и растерянной. Почему императрица Джиа отозвала армию Фиро, когда тот уже стоял на пороге победы? Где ее брат и Дзоми? Что на самом деле происходит в Пане? Страшные подозрения терзали девушку, побуждая во всем разобраться, но она не знала, как это сделать.

Пока народ Неосвобожденного Дара продолжал томиться под ярмом, имперские корабли, груженные данью в виде зерна и мяса, плыли на острова Руи и Дасу, знаменуя позор Дара. Ходили слухи о бунтах и переворотах, при этом часто упоминалось имя императора Монадэту. У городских ворот стояли удвоенные патрули, солдаты с мечами наголо тщательно проверяли документы у проходящих караванов и пеших путников. Общества ветеранов стали очагами недовольства правлением Джиа, и многие старые солдаты открыто осуждали прекращение войны и унизительный мир. В ответ правительственные чиновники начали откровенно притеснять сообщества: многочисленные инспекторы сплошь и рядом закрывали их за различные мелкие нарушения законов и иные провинности. Впервые за долгие годы в небе над Паном реяли имперские воздушные корабли, как бы в напоминание, что императрица за всем наблюдает и все видит.

Так или иначе, у Фары не было возможности влиять на политику. Она не могла спасти мир, а потому ей оставалось только сосредоточиться на решении своей собственной задачи.

И Фара продолжила заниматься поисками возлюбленного, которые начала еще в Пане. Она побывала в рыбачьих деревушках на Волчьей Лапе и на фермах в предгорьях Фасы, расспрашивая про молодого человека, который путешествует в одиночку и любит смотреть на ветряные мельницы. Посетила далекие святилища Аму и уединенные островки у побережья Кокру, следуя за слухами о путнике, говорящем с акцентом Дасу. Девушка взбиралась на горы и пересекала потоки, прогуливалась по широким проспектам и блуждала в лабиринтах улочек, полагая, что пытается найти Саво.

Но нет, госпожа Сото была права. Саво – это только предлог. На самом деле она искала саму себя.

Золотой символ одуванчика сопровождал Фару от рождения: неумолкающие наставники, фрейлины, кузен Гимото – каждый считал своим долгом напомнить ей, как следует вести себя принцессе из династии Одуванчика. Само имя Гару, все эти интриги, подвиги, предательство, самопожертвование, которое оно подразумевает, – буквально все говорило ей о том, кем должна она стать. Фара так долго жила под грузом этих ожиданий, что не заметила, как они связали ее по рукам и ногам.

Она искала убежища в пьесах и песнях о любви, в романтической поэзии. Любовь стала для нее чем-то таким, что принадлежит только ей: не Фиро, не Тэре, не госпоже Сото или императрице Джиа, не памяти о ее отце, которого Фара едва знала, не мутагэ и не интересам «народа Дара» – всем тем идеям, которые вбивали ей в голову с пеленок. Но исключительно ей одной.

Счастливейшей порой ее жизни, как теперь поняла девушка, было то время, когда она жила в «Великолепной вазе» в Гинпене, где ее видели, в самом деле видели, друзья, которых она любила, и юноша, который любил ее. Саво любил ее не из-за громкого имени, а ради нее самой, такую, какая она есть.

А какая она есть на самом деле? Это было неведомо даже ей самой.

Именно ощущение, что ее видят, что ее в самом деле понимают, пробудило в сердце Фары глубокую привязанность к Саво. Наверное, то же самое произошло с Гегемоном – человеком, которому с рождения твердили о том, по какой тропе ему следует идти. Госпожа Мира стала первой женщиной, увидевшей его по-настоящему, и только в ее обществе Мата Цзинду чувствовал себя свободным от груза имени и истории.

Но привязанность и любовь – это не одно и то же, во всяком случае не вполне.

Только когда Фара потеряла Саво, когда гнет истории разлучил их, она осознала разницу. Она стала зависима от него в своем ощущении свободы, в возможности быть Одуванчиком, а не Фарой Гару, имперской принцессой.

Пришло время отринуть детские заблуждения и праздные забавы. Покинув помпезный и пронизанный интригами двор в Пане и странствуя по Дара в одиночку, без спутников, ей предстоит научиться видеть себя, любить себя.

Фара не обладала выдающимися способностями к наукам, равно как и не была особо талантливой художницей; у нее не имелось амбиций, чтобы затевать государственный переворот и управлять империей; она была не в силах повести к победе армию; ее не радовали заговоры и интриги; она не стремилась к великим свершениям и меньше всего хотела, чтобы имя ее вошло в историю.

Но Фара разбиралась в литературе и понимала, какие стихи достойны того, чтобы их запоминать, а какие нет; любила музыку и живопись; черпала наслаждение в собственной работе; проявила себя как верный друг, хорошая сестра и дочь. Она была обычным человеком средних способностей и заслуживала счастья как любой другой.

В памяти у нее всплыла встреча с таинственной дамой на берегу озера Тутутика в тот далекий-далекий день, когда она была еще маленькой девочкой. Ее собеседница заметила тогда, что в нашей жизни есть четыре великих удовольствия.

«А что это за четыре великих удовольствия?» – спросила Фара, в которой тут же пробудилось любопытство.

«Сидеть у уютного огня зимой, когда за окном падает снег. Взбираться на высокое место после весеннего дождя, чтобы полюбоваться возрожденным миром. Поедать крабов, запивая их свежезаваренным чаем, в часы отлива. И погрузить ноги в покрытое лотосами озеро в разгар лета…»

«Вы не упомянули про любовь прекрасного мужчины! – воскликнула Фара. – Это ведь самая важная вещь на свете».

Незнакомка хмыкнула. И лишь добавила:

«Каждое из перечисленных мною удовольствий станет полнее, если разделить его с другом. Истинный друг – это зеркало, отражение в котором показывает нам правду».

Загадочная дама была права, но и Фара тоже. Нет ничего плохого в том, чтобы вести себя заурядно – любить и быть любимым. Это, так сказать, квинтэссенция незаурядности.

Только в разлуке с любимым она наконец-то полюбила себя; только научившись любить себя, она начала любить по-настоящему.

«Я – Гегемон, – прошептала девушка. – А ты моя Мира».

То было весьма смелое и необычное заявление, но это еще не означало, что оно не может быть верным.

В небольшой фактории в горах древней Римы Фара наткнулась на караван купцов, которые решили дать роздых своим лошадям. Завязался разговор. Узнав про любовь девушки к литературе, купцы показали ей свежее приобретение – рукопись, которую они рассчитывали продать за хорошую цену в Гинпене. Это оказался сборник рассказов и эпиграмм поточников – само по себе не такая уж редкость, но текст книги был воспроизведен без единой помарки и с таким совершенством, что любой мастер каллиграфии пришел бы в восхищение.

Фара посмотрела на ливневый шрифт свитка и обомлела. Это был… ее собственный почерк. Да, логограммы выглядели слишком чистыми и четкими, почти неестественными в своем совершенстве – рукопись казалась идеальной версией ее собственного письма, этаким с любовью выполненным зеркальным отражением.

В ответ на расспросы девушки торговцы указали на тропу, что вела глубоко в горы, к спрятавшейся от мира монашеской обители.

Таким образом Фара стала гостьей храма Спокойных и журчащих вод и провела там несколько дней. Она учила Саво новой технике игры на цитре, а он, в свою очередь, знакомил ее с основами своей новой веры, рассказывал о деяниях Руфидзо Исцелителя и Торьояны Миролюбивого. Обсуждать будущее они избегали: им вполне хватало настоящего.

Как-то вечером, после того как они целый день собирали в горах ягоды, молодые люди сидели рядышком перед храмом. Облака на востоке, перистые и прозрачные, окрасились золотом и багрянцем, как хвостовой плавник пави Тутутики.

– Посмотри, богиня любви машет нам.

– Мне Тутутика всегда казалась мудрейшей среди богов и богинь, пусть она и самая младшая.

Поблизости никого не было, поэтому двое влюбленных слились в долгом, жадном поцелуе.

– Мне нравится, как ты влияешь на меня, – сказала Фара. – Рядом с тобой я становлюсь лучше.

– Я тоже.

Они сидели, обнявшись, словно сплетенные друг с другом одуванчик и тасэ-теки, наблюдая, как с каждой проходящей секундой меркнет свет солнца. Внезапно тень накрыла лицо Саво.

Время не останавливается даже для влюбленных, чьи сердца бьются в унисон.

– История не заканчивается ради любви, – промолвил он, с трудом произнося слова, ранящие его сердце. Но в любви нет места для лжи. – Я остаюсь льуку, и наши народы – народы, которые мы любим, – продолжают воевать.

Фара отстранилась от него:

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Нет! – вскричал Саво. – Как могу я потерять тебя снова, когда ты наконец нашла меня? Но… Просто в этой обители я обрел душевный покой. Никто здесь не желает умножать число страданий в мире. – Он сглотнул и заставил себя продолжить: – Ты бы осталась здесь со мной навсегда?

– Хочешь, чтобы я стала монахиней?

– Нет! Нет! – Саво затряс головой, как болванчик. – Я… я вовсе не это имел в виду. Но возможно, мы могли бы жить здесь с остальными братьями и сестрами, спрятавшись от расколотого мира?

– Я не могу так поступить, – мягко возразила Фара. – И ты тоже. Неужели ты в самом деле согласишься никогда больше не увидеться с матерью и сестрой? Или потребуешь от меня никогда не встречаться с братом и Айей? Это равносильно тому, чтобы потребовать от нас расстаться с частичкой самих себя. Без этих людей мы не были бы теми, кто мы есть.

– Мы не можем отводить глаза от страданий мира, – пробормотал Саво.

Кто-то предупредительно кашлянул. У храмовой калитки стоял настоятель Сломанный Топор.

Пара торопливо расцепила объятья. Безбрачие было одним из обетов исцелистов.

– Не смущайтесь, все хорошо, – заверил молодых людей настоятель. – Возлюбленные, восстанавливающие и укрепляющие свои узы, наверняка угодны Руфидзо Исцелителю.

Покраснев, Саво и Фара заулыбались.

– Пришло тебе время уйти отсюда, Саво, – сказал настоятель, впервые за долгое время назвав послушника его настоящим, а не храмовым именем.

– Нет! – взмолился тот. – Пожалуйста, не отсылай меня прочь. Я по-прежнему брат Тасэ-Теки, и наверняка существует какой-то способ остаться…

Сломанный Топор покачал головой:

– Зимнему червю предназначено стать летней травой. Ты обрел приют у Руфидзо Исцелителя, когда нуждался в нем, но тропа жизни ведет тебя дальше. Ты остаешься соединенным с миром болью и борьбой. Не пытайся силой переломить судьбу.

– Но я хочу исцелять мир…

– Существует много способов исцелять мир, – произнес настоятель. – И вовсе не обязательно удаляться от мира, чтобы лечить его. Некоторые из тех, кто следуют за Руфидзо Исцелителем, служат здесь, в «Серебряном руне», «Накидке из плюща» и «Снежном пере», но многие другие обязаны трудиться в большом мире. Обретаться при храме, используя это как предлог сбежать от своих обязанностей, уклониться от предназначенной тебе ответственности, – это тоже означает отводить взгляд от страданий мира.

Саво и Фара призадумались.

– Я не могу выбрать между дара и льуку, – проговорил Саво сдавленным голосом.

– Так и не выбирай, – ответил Сломанный Топор. – Если тебе кажется, что выбирать приходится между двумя возможностями, которые в равной степени неприемлемы, то следует найти третий путь.

– И он-то наверняка и будет самым интересным, – вставила Фара.

И хотя последний луч солнца уже скрылся за горизонтом, весь мир вокруг словно бы озарился ее улыбкой. Саво понял: какие бы трудности ни ждали его впереди, у него хватит сил справиться с ними.

– Ты знаешь, куда хотел бы пойти? – спросила девушка.

– Я пойду, куда ты захочешь, – ответил он. – Лишь бы только ты была со мной.

Уединенная вилла на берегу Луто, девятый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Не было ничего удивительного в том, что Фара и Саво предпочли вернуться в «Великолепную вазу», в то место, о котором у них сохранились самые светлые и счастливые воспоминания.

Удивительным оказалось другое – то, как приняла их вдова Васу. Пожилая женщина, можно сказать, даже не пустила их на порог своего заведения. Фара и Саво и глазом моргнуть не успели, как очутились в потайном отделении повозки контрабандистов, чтобы покинуть город посреди ночи и оказаться на следующее утро в уединенном имении на морском берегу.

– К счастью, никто не знает, что я хозяйка этого поместья, – сказала вдова Васу, которой пришлось предпринять это путешествие вместе с юной парой. Как ни пытались они вытрясти из нее больше, старуха отказывалась объяснить, что происходит. – Ага, а вот и он.

Фара и Саво посмотрели на появившуюся из дома фигуру. Это был высокий крепкий мужчина, лицо которого при виде гостей озарилось улыбкой, широкой и уверенной.

– Хадо-тика! – радостно вскричала Фара.