Когда Пизарро узнал обо всех этих событиях, он вернулся в Лиму, и стал усиленно готовиться к защите. Вскоре у него появился союзник -- Эспиноса, приехавший из Панамы. Эспиноса недаром дружил с покойным падре, а впоследствии епископом де-Люке. Он усвоил приемы своего друга и так же убедительно говорил, так же ловко умел ссылаться на места из священного писания. Пизарро решил использовать его таланты и отправил Эспиносу к Альмагро, надеясь еще раз поймать на удочку своего компаньона.

 Эспиноса успеха не имел. Альмагро твердо решил не верить ни одному слову бывшего друга и установить- свои права силой меча.

 Захватив с собой Эрнандо Пизарро и оставив Хуана и Гонзало Пизарро под стражей в Куско, Альмагро тронулся к побережью и в начале августа 1537 года достиг долины Чинча у западного склона Анд. Здесь ему донесли, что Гонзало и Хуан подкупили стражу и бежали к брату. Эрнандо Пизарро пришлось бы поплатиться за это головой, если бы не вмешательство влиятельных советников Альмагро.

 Наместник опять возобновил переговоры, избрав на этот раз своим посланцем одного монаха, пользовавшегося большим уважением среди солдат и колонистов. Монаху удалось несколько смягчить Альмагро. Маршал даже согласился повидаться с Пизарро и переговорить с ним один-на-один. Свидание состоялось в небольшого деревушке неподалеку от Чинчи.

Автограф Пизарро (справа и слева -- начертания Пизарро, в середине--подпись секретаря).

 Пизарро, приехавший раньше, встретил Альмагро, как обычно, улыбкой, ласковым кивком головы, крепким рукопожатием. Он вспоминал старую дружбу, совместные походы, общие тревоги и страдания последних лет. Может быть, ему удалось бы в конце концов смягчить Альмагро, если бы с его губ не сорвалось случайно имя де-Люке. А как только оно было произнесено, Альмагро вспомнил о неисполненном договоре, о несправедливом дележе добычи, о лживых обещаниях, о вероломных советах. Все обиды сразу встали в его памяти, и кровь бросилась в голову.

 -- Пусть буду я мучиться на самом дне ада, если я когда-нибудь поверю тебе, Франсиско! -- воскликнул он вне себя от гнева. -- Нам не о чем долго говорить: Куско и Хауха мои. Признай мои права в договоре, добейся подтверждения их у короля, и никакой уговоренной третьей части я не буду с тебя требовать. А если ты не согласен, пусть решит дело оружие.

 Пизарро пробовал говорить об интересах короны, о своих заслугах и полномочиях -- Альмагро не слушал его. Свидание кончилось взаимными попреками и оскорблениями, и компаньоны разъехались. Но Эрнандо Пизарро все-таки оставался в руках Альмагро. Впредь до его освобождения Пизарро не мог начать войны. Война привела бы к тому, что Эрнандо был бы немедленно казнен. Прежде всего нужно было спасти брата, а потом уж начинать схватку.

 Через несколько дней после неудачного свидания маршалу привезли от наместника новые условия. Пизарро согласен предоставить ему Куско до тех пор, пока спор не будет разрешен королем, но Эрнандо должен быть освобожден немедленно. Условия были приняты, и сын Альмагро, Диего, лично отвез Эрнандо в лагерь его брата. За дружеской пирушкой были, по-видимому, забыты все прошлые обиды. И Эрнандо и Франсиско Пизарро клялись в любви к маршалу и желали всяческих успехов его начинаниям. Наместник трепал Диего по плечу, хвалил его выправку и молодцеватый вид.

 -- Как я хотел бы, чтобы мое наместничество досталось такому же молодцу, как ты! -- говорил он. -- Твой отец счастливее меня: наследник его будущих владений -- уже взрослый мужчина, а мой только что появился на свет. Передай отцу, что я найду тебе такую невесту, какой позавидовали бы все гранды Испании.

 Диего уехал из лагеря Пизарро обласканный и радостный. "Наместник все-таки не такой уж плохой человек, -- думал он. -- Отец в конце концов с ним сговорится".

 А на следующее утро Пизарро, созвав свою армию, перечислил все обиды Альмагро и объявил, что его долг -- примерно наказать изменника. Вслед за этим к Альмагро был послан гонец с извещением, что заключенный накануне договор расторгается. О мире больше не было речи -- начиналась открытая война.

 Соперники уже не принимали в ней непосредственного участия. Годы надломили даже железное здоровье Пизарро, и он, закончив приготовления и поручив командование армией Эрнандо, уехал в Лиму. На Альмагро тоже сказались старость и бурно проведенная молодость: телесная крепость, находчивость, сообразительность -- все это куда-то исчезло, и согнувшаяся спина конквистадора, казалось, не в силах была вынести нового свалившегося на нее бремени. Он сдал начальство над армией Оргоньесу, только что закончившему военные операции в окрестностях Куско и рассеявшему все полчища инки. Оргоньес советовал не итти вперед, а возвратиться в Куско и приготовиться к обороне. Так и было сделано.

 Альмагро болен, так болен, что по пути пришлось на три недели приостановить поход, дабы дать ему отдых. Он не может передвигаться -- его носят на носилках. И, что еще хуже, он плохо соображает, путается в распоряжениях, отдает нелепые приказы. Если бы не энергия его заместителя, армия быстро превратилась бы в беспорядочное стадо.

 В апреле 1538 года, как раз через год после триумфального въезда Альмагро, войска Эрнандо Пизарро приблизились к столице. На военном совете было решено дать им бой в долине Лас-Салинас. Альмагро, совсем уже потерявший способность двигаться, приказал нести себя на носилках на ближайший холм, чтобы оттуда лично следить за ходом боя.

 Битва началась. Уже с самого начала ее Альмагро стало ясно, как неудачно выбрано это место. Местность была неровная и изобиловала ямами. Кавалерия, составлявшая главную силу Альмагро, не могла там развернуться, и лошади то и дело спотыкались и падали. На стороне Эрнандо был большой численный перевес -- у него было на двести человек больше, чем в отряде Альмагро.

 А кроме того, солдаты его были снабжены новыми только что привезенными из Фландрии мушкетами, которые заряжались несколькими сцепленными друг с другом пульками и по силе действия стояли намного выше прежних аркебуз. На ровном поле эти преимущества были бы не очень страшны для закованных в броню всадников, стремительному натиску которых не в силах была сопротивляться пехота. Но здесь каждая яма, каждый бугор давали убежище для стрелков и крайне затрудняли атаку конницы. Сомкнутые ряды железных всадников быстро расстраивались, и уже через час после начала боя отряды Альмагро разбились на отдельные кучки. Меткие выстрелы мушкетеров выбивали солдат из строя, прежде чем они могли сойтись с противником врукопашную.

 Альмагро видит, как редеют ряды его солдат. Они отбиваются яростно, упорно, но пули мушкетов делают свое дело -- и уже убит Оргоньес, и уже несут на носилках его ближайшего заместителя, Лерму. С губ маршала срывается проклятие. О, если бы вернуть былую силу этим ногам, которые не хотят повиноваться, этим рукам, которые висят, как плети! О, если бы стать прежним Альмагро -- не юношей, даже не пожилым человеком, а хотя бы таким, каким он был четыре-пять месяцев назад!

 -- Пресвятая дева, помоги, выручи! -- шепчет старик. -- Не ради меня -- ради Диего! Ведь ему всего семнадцать лет! Не дай погибнуть безвинному мальчику!

 Альмагро хочет встать с носилок, приподымается -- и падает. Небо глухо и немо. Небо не слышит его. Около двухсот трупов устилает поле битвы. Отряды его остались без начальников и разбегаются в разные стороны. Диего, его единственный Диего затерялся среди бегущих...

 -- Остановить их, дать команду! -- бормочет он.

 Приказы его еле слышны и не долетают до свиты. Тело недвижно, и даже знаками он не может пояснить свою волю.

 Четверо солдат подхватывают носилки и спешат вниз, к подножию холма -- может быть, удастся еще спасти старого воина и укрыть его в горах. Но через четверть часа к носилкам подъезжают десять кавалеристов из отряда Эрнандо и командуют:

 -- Сдавайтесь!

 Носилки поворачивают к городу. Как в тумане, видит Альмагро гарцующего вдалеке Эрнандо. Эрнандо останавливается, смотрит на носилки, что-то говорит своему помощнику, и через несколько минут подскакавший солдат передает конвойным приказ начальника:

 -- Отнести его в ту же башню, где год назад сидели дон Эрнандо и его братья!

 Приказ исполнен. Сурово глядят на узника каменные стены. Из отверстия пробивается и узкой полоской ложится на пол красноватый луч заходящего солнца. То же самое было здесь и год назад. Только стены глядели на Гонзало и Хуана Пизарро, и солнце золотило белую бороду Эрнандо. Башня та же -- переменились только ее жильцы...

 Альмагро теряет сознание.

 -- Как здоровье Альмагро? -- озабоченно спрашивал в тот же вечер Эрнандо у своих приближенных.

 -- Плохо, сеньор губернатор! Сторожа говорят, что уже и губы у него посинели. Вряд ли он долго выживет.

 -- За его здоровье сторожа отвечают мне своей головой! -- гневно воскликнул Эрнандо. -- Послать ему лучшего вина, кушаний с моего стола, фруктов -- всего, что можно! Альмагро должен жить!

 Подчиненные изумлены -- они не понимают неожиданного добросердечия этого каменного человека, -- но спешат исполнить приказание. Когда губернатор вышел, сеньор Иглесиас, начальник кавалерии, обернулся к сеньору Рамону, начальнику пехоты, и, улыбаясь, заговорил:

 -- Дон Эрнандо будет очень недоволен, если Альмагро умрет не вовремя. Дон Эрнандо не любит, когда его враги отправляются на тот свет слишком скоро. Убить врага сразу -- мало удовольствия. Вот смотреть, как он мучается, как он мечется по камере, словно дикий зверь, как он плачет и просит то о смерти, то о пощаде, -- это очень по вкусу нашему губернатору. Будьте уверены, дон Эрнандо еще долго повозится с Альмагро!

 Так оно и случилось. Эрнандо оказывал пленнику самые трогательные знаки внимания: посылал вино и фрукты, давал свидания с сыном, заботился о его удобствах, часто посещал его и обещал скорое освобождение.

 -- Вам нечего опасаться, сеньор Альмагро, -- уверял он больного. -- Как только вы оправитесь, вас перевезут в Город королей, и Франсиско, ваш старый друг, наверное, простит вам ваши ошибки. Только выздоравливайте скорее. Как вы думаете, удобнее будет вам отправиться в путь на носилках или верхом?

 Растроганный Альмагро благодарил, плакал, говорил, что только небо сможет вознаградить Эрнандо за такое неслыханное милосердие. Ослабевшая память не помнила былых обид, размякшая воля страшилась тюрьмы, нищеты и смерти. Альмагро хотел теперь только одного: чтобы ему оставили жизнь и не лишили Диего пожалованных короной территорий. Каждый визит Эрнандо укреплял его надежды. Он стал заметно поправляться и с нетерпением ждал часа освобождения.

 А тем временем, по приказу Эрнандо, судьи и городские писцы работали день и ночь. Опрашивали всех солдат, имевших претензии к Альмагро, записывали их показания, подводили оговоры под статьи испанского закона. Ничто не было забыто -- ни неосторожные шутки насчет короля, ни захваченные у братьев Пизарро вещи, ни наказания, наложенные на подчиненных. Обвинительный акт все рос и рос и наконец превратился в огромный том в более чем тысячу страниц большого формата. 8 июля 1538 года следствие было кончено. Против Альмагро были выдвинуты следующие обвинения: во-первых, он, отправившись в поход против Куско, начал войну против короля и! тем (причинил смерть сотням подданных его величества короля; во-вторых, он вступил в заговор с инкой; в-третьих, он изгнал из Куско законные власти. Помимо этик наиболее важных пунктов, имелось множество других, основанных на жалобах отдельных лиц.

 Альмагро не допрашивали и даже не вызвали на разбирательство дела. Без долгих прений суд в отсутствие обвиняемого вынес приговор: Альмагро должен быть публично казнен на главной площади столицы.

 Когда Альмагро сообщили о приговоре, он долго не хотел верить. По его требованию, Эрнандо пришел к нему и подтвердил вердикт. Альмагро не узнавал губернатора-- так непохож был этот жестокий, насмешливый человек на недавнего утешителя и друга.

 Забыв свою гордость, Альмагро опускался на колени и молил о пощаде. Эрнандо смотрел на него долго и пристально. Потом, едва подавляя торжествующую улыбку, отвечал:

 -- Вы забываете, сеньор Альмагро, что я только слуга закона. Я не могу отменить законного приговора суда.

 Альмагро упрекал Эрнандо в притворстве и вероломстве. Эрнандо, смеясь глазами, но не двигая ни одним мускулом, ледяным голосом отвечал:

 -- Вы были мне другом, пока королевский суд не признал вас преступником. А преступник, провинившийся перед королем, не может быть другом королевского губернатора.

 Альмагро грозил гневом испанского двора, кричал, что такая несправедливость не пройдет даром даже наместнику. Эрнандо, небрежно сбивая хлыстом пыль с сапога, говорил:

 -- Маркизу де-Альтавильяс, ежегодно посылающему в Испанию целые флотилии с золотом, не страшны никакие наветы.

 Альмагро приходил в отчаяние, плакал. Мелкие старческие слезы текли по сморщенному лицу, и дрожащая рука, бескровная и иссохшая, как пергамент, едва успевала отирать их. Могучий воин, непобедимый конквистадор превратился в беспомощного ребенка. Эрнандо глядел на него с презрением и наставительно произносил:

 -- Я не узнаю вас, сеньор Альмагро. Вам, испанскому кабальеро и храбрейшему сподвижнику моего брата, не подобает вести себя так унизительно. Вы лучше бы сделали, если бы остающееся у вас время употребили на то, чтобы примириться с богом.

 Когда губернатор ушел, Альмагро понял, что все кончено, и понемногу успокоился. Он сделал распоряжение насчет своего имущества, которое он завещал короне, назначил опекуна над своим несовершеннолетним сыном, позвал духовника, исповедался. На следующее утро на той самой площади, где еще так недавно население города приветствовало его восторженными криками и духовенство молилось о здравии нового губернатора Альмагро, завоевателя подвели к плахе. Бьют барабаны, заглушающие последние слова осужденного. Голову старика кладут на чурбан. Губернатор Эрнандо Пизарро машет платком. Сверкает на солнце топор, и голова Альмагро скатывается на каменные плиты.