Вечером, накануне решительного дня, Пизарро шагал в отведенном ему покое и в тысячный раз задавал себе вопрос: что делать? План, который он развивал раньше в разговоре с Альмагро, казался ему теперь несостоятельным. Разжечь пожар междоусобной войны, выманить на поле битвы сторонников Гуаскара, обещая им помощь, а потом явиться в роли верховного судьи и, воспользовавшись каким-нибудь удобным: случаем, покончить одним ударом с Атагуальпой и его противником -- все это очень удобно на словах, но очень трудно на деле. Для этого нужны время, терпение, выдержка, осторожность. Для этого нужно день за днем носить маску дружбы и преданности, с равнодушным видом проходить мимо наполненных золотом дворцов, не касаться ни одной драгоценности, воздерживаться от насилий. Сумеют ли испанские солдаты вынести это испытание? Разумеется, нет. При виде несметных сокровищ они сразу опьянеют, как голодный волк от запаха крови, и тогда... тогда грозный отряд станет беспорядочным скопищем мародеров, которых перуанцы перебьют поодиночке. Нет, ждать нельзя, нужно действовать, пока солдаты еще подчиняются дисциплине.

 Действовать... Но как действовать? Пизарро думал напряженно, мучительно и не находил ответа.

 Случайно взгляд его упал на кинжал, валявшийся на полу рядом со шлемом. Кинжал был дорогой, с золотой насечкой. Его подарил своему другу Охеда после захвата в плен Каонабо. Охеда тогда сказал: "Вот тебе подарок за хорошую мысль, которую ты мне подал". Мысль была, действительно, хорошая. Десять безоружных кавалеристов похитили индейского вождя на глазах у его войска. Безумное предприятие! Но как легко оно удалось!

 Пизарро остановился. Глаза его загорелись. То, что удалось однажды, может удаться и еще раз. Исход найден: нужно захватить Атагуальпу в его собственном городе, среди его солдат и придворных. Он станет заложником и ради спасения жизни выполнит все требования испанцев. Может быть, из этой попытки ничего не выйдет, и тогда отряд, конечно, погибнет. Но ничего другого не остается. Заключать с Атагуальпой союз -- значит, только оттягивать свое поражение. Отступать с боем по узким ущельям -- безумие. Оставаться в этой каменной тюрьме перед лицом огромного войска, залившего всю гору огнями бивуачных костров, -- безумие еще большее. Дерзость помогает там, где бессильна осторожность. Дерзай, Франсиско, дерзай или умри!

 Пизарро тут же созвал военный совет из наиболее опытных военачальников и изложил свой план. План был принят без возражений.

 В полночь отслужена месса, розданы приказы. Кавалерия под начальством де-Сото и Эрнандо Пизарро должна занять посты в помещениях, расположенных на трех сторонах опоясывающего двор четырехугольника. Четвертое крыло займет пехота. Пизарро с двадцатью отборными солдатами укроется в центре его и в решительный момент ринется навстречу Атагуальпе. Когда будет дан пушечный сигнал, кавалерия бросится на свиту Атагуальпы, а пехота во главе с Пизарро пробьется к инке и захватит его. Если этот план удастся, казармы сразу превратятся в крепость, и одного движения руки царственного пленника будет достаточно, чтобы привести в бездействие все перуанские полчища.

 -- Сановников и военачальников инки истребляйте без пощады, -- приказывал Пизарро. -- Без них люди этой страны будут беспомощны, как кабанье стадо без вожака. Но пусть ни один волос не падет с головы инки.

 Помните, что если мы захватим его живьем, все выиграно, а если он будет убит, все потеряно.

 Посты расставлены, пехота и кавалерия размещены. Томительно тянется тревожная ночь. Солдаты говорят чуть слышным шепотом. В укромных уголках падре исповедуют их и отпускают грехи. Ох, сколько успели нагрешить за свою жизнь эти воины! Так длинны списки их преступлений, что не вмещает их память.

 -- Скольких убил?

 -- В Испании, пожалуй, человек двадцать, в Индии -- не считал.

 -- Скольких ограбил?

 -- Может быть сотню, может быть две -- разве упомнишь такие мелочи?..

 Сокрушенно вздыхают грешники. Тяжело смотреть на свою жизнь, когда вся она проходит перед глазами, и вся она мутная, жестокая, скверная.

 -- Ничего, не бойтесь, -- успокаивают падре. -- Все простится тому, кто огнем и мечом утверждает среди неверных католическую веру.

 Так до самого утра носятся над четырехугольным двором шепоты, вздохи, обрывки молитв.

 А в полутора милях отсюда, на склоне горы, где разбит лагерь Атагуальпы, все спокойно. |Мирно горят костры, разложенные в строгом порядке, словно на шахматной доске. Бесшумно скользят между ними тени дежурных сотников. Безмятежен сон солдат, пригревшихся у костра, безмятежен сон их вождя, власть которого никогда еще не была так крепка, как в эти месяцы отдыха, неги и покоя. Разбиты враждебные племена на границе империи, раздавлены бунтовщики, сторонники Гуаскара. Империи ничто не грозит. Она так сильна, что даже властители далеких стран, о которых никогда и не слышали в этих местах, предлагают ей свои услуги.

 Во сне мелькают перед Атагуальпой образы странных чужеземцев. Он улыбается: смешные, непонятные люди! Что им нужно от него и что он может от них получить? На минуту все перемешивается, а потом перед глазами ясно встает картина завтрашнего пира: на носилках вносят его в покой чужеземного вождя, и вождь низко склоняется перед ним, целует край его одежды и говорит: "Я и мои солдаты -- твои, и ты можешь распоряжаться нами". И Атагуальпа ставит ногу на его согбенные плечи...

 Не улыбался бы Атагуальпа и не видел бы приятных снов, если бы понимал, какие сильные союзники у этой горсточки чужеземцев.

 Их первый союзник -- огнестрельное оружие. Металлические палки, стреляющие огнем, грохочут, как разгневанный бог подземных недр, когда он насылает на людей пепел, лаву и страшные горные обвалы. С далекого расстояния они пробивают человека чуть не насквозь, и самый острый дротик в сравнении с ними--детская игрушка. Что могут поделать с этим волшебным оружием перуанские пики с медными наконечниками, дротики, стрелы и короткие мечи? Когда загремят эти палки, самый храбрый воин инки падет на землю и завоет от ужаса.

 Второй союзник -- лошадь, непостижимый зверь, быстрый, как ветер, послушный и умный. По знаку всадника, он бросается на любой отряд и своими тяжелыми, покрытыми броней ногами затаптывает насмерть десятки людей. Перуанцев он приводит в трепет, и даже проводники, пробывшие с белыми целые недели, не могут приблизиться к нему без содрогания.

 Третий союзник --это страх, окружающий имя белого человека. Ведь далекие божественные предки инков, пришедшие из чертогов Солнца, были, согласно сказанию, тоже белые. Существа с таким цветом кожи неодолимы. До сих пор они побеждали всех и устилали трупами поля битв. Не посланы ли они самим Солнцем, чтобы передать царство инков новым владыкам? Недаром ведь рассказывают, что инка Юпанка, умирая, предрек покорение страны белыми. Пока белые сияют приветливыми улыбками и раздают подарки, страх забывается. Но, как только загрохочут огневые палки, заржут загадочные звери, зазвенит сталь щитов и мечей, страх навалится на самых неустрашимых и храбрецов превратит в трусов.

 И, наконец, четвертый союзник -- раздоры среди правящего военного класса. Сторонники Гуаскара желают гибели Атагуальпы. Они не окажут помощи павшему властелину и постараются унизить его еще больше, чтобы передать престол его сопернику. Если белые пообещают им содействие, они признают власть пришельцев и пойдут за ними.

 Об этих союзниках не знает спящий повелитель десятимиллионного народа. Он не видит грозовой тучи, которая надвинулась на его империю. Он надеется на свою силу, надеется на свое войско и даже во сне спокоен, самоуверен и горд.

 Занялось утро, наступило 17 ноября 1532 года. Испанцы считают минуты, и кажется им, что день тянется бесконечно. Только после полудня от Атагуальпы приходят гонцы с известием, что их повелитель сейчас прибудет к белым с вооруженной свитой. Вдали на дороге показывается многочисленный отряд, среди которого несут на носилках инку. Носильщики -- самые знатные люди государства. Свита инки одета в самые лучшие костюмы. Огнем горят медные наконечники копий, у бедер солдат сверкают медные мечи. Шествие похоже не на мирную прогулку, а на военный поход. "Бой будет жаркий", озабоченно думает Пизарро, приглядываясь к мерному шагу воинов.

 Вдруг процессия остановилась на полпути. Атагуальпа дал какой-то знак, сошел с носилок, и солдаты его стали разбивать палатки. Через несколько минут к испанцам пришел гонец с известием, что инка решил провести ночь на этом месте и только завтра утром посетит белого вождя. Это путало все расчеты Пизарро. Опять оттяжка, еще целую ночь придется пехоте и кавалерии дежурить в полном вооружении на назначенных пунктах! Опять бессонная ночь, неизвестность, ожидание. Опять мучительные часы бездействия, утомляющие больше, чем боевые схватки. Пожалуй, к завтрашнему утру не останется и следа от того воодушевления, которое вчера и сегодня удалось внушить отряду. А если пропало воодушевление, пропало все. Во что бы то ни стало надо действовать и нанести решительный удар.

 Пизарро посылает к инке гонца: он просит Атагуальпу пожаловать именно теперь, ибо пиршественный стол уже накрыт и блюда приготовлены. К завтрашнему дню они испортятся, и великого монарха не удастся угостить так, как подобает его сану.

 Атагуальпа -- человек вежливый. Он понимает, что почетных гостей неудобно ставить в затруднительное положение. Их обидит эта проволочка, и, чего доброго, они еще подумают, что инка их боится. Пусть же белые видят, что сыну Солнца не страшно ничто! Атагуальпа знаком подзывает одного из сановников и приказывает:

 -- Скажи чужеземному вождю, что инка придет к нему сейчас, а (чтобы доказать свое миролюбие, инка и его свита явятся безоружными.

 Когда Пизарро передали слова Атагуальпы, он побледнел от неожиданности. "Чудо, новое чудо! -- думает он. -- Кто, как не небо, мог внушить инке столь безумную мысль?"

 Снова начала выстраиваться торжественная процессия. Оружие брошено, и вместо военных доспехов запестрели многоцветные одежды -- ярко-голубые туники дворцовой челяди, бело-красные клетчатые плащи придворных, белоснежные мантии высших сановников, несших медные и серебряные булавы, зеленые и розовые накидки служителей. Атагуальпа добавил к своему убранству ожерелье из громадных чистейшей воды изумрудов, сел на чеканный трон из литого золота, поставленный на носилки, и опять высоко вознесся над благоговейной толпой. Чинно и медленно шагали перуанцы, и с гордым самодовольством смотрел их владыка на драгоценные ожерелья и золотые запястья знати, на свой золотой трон, на свою свиту, в которой были собраны самые опытные сановники и самые лучшие военачальники. Он покажет чужеземцам, что инка самый сильный, самый богатый, самый вежливый из всех властителей земли...

 Процессия вошла в обширный двор. Все пусто -- ни души кругом. Испанцы исчезли. Вместо того чтобы выйти навстречу инке, Пизарро с отборными солдатами укрылся в одной из комнат и ждет.

 --Где же чужеземцы? -- в недоумении спрашивает Атагуальпа. -- Где их вождь?

 Вместо вождя перед инкой вырастает странная фигура -- худой бритый человек в длинной черной мантии, с каким-то крестообразным золотым предметом в одной руке и тяжелой четырехугольной вещью в другой; за ним -- перуанец плутоватого вида, уже побывавший однажды в стане Атагуальпы. Это падре Висенте де-Вальверде и переводчик Филиппильо. Золотой предмет -- распятие, а тяжелая вещь -- библия.

 Падре Вальверде начинает длинную речь. Он говорит по всем правилам монастырского красноречия. Он рассказывает о троице, о потопе, о грехопадении Адама и Евы, об Иисусе Христе и вселенской апостольской церкви. Переводчик Филиппильо и сам плохо понимает все эти мудреные вещи, он старается изо всех сил и доводы падре подкрепляет своими собственными измышлениями. От этого речь отца Вальверде теряет порой всякий смысл и звучит приблизительно так:

 -- У, вас только один главный бог -- Солнце, а у испанцев целых четыре: троица и еще один -- Иисус Христос. И так как четыре больше одного, то и боги белых сильнее Солнца. Троица, создавшая людей, очень любила людей и потому всех их потопила, но самый хитрый из них остался и народил очень много детей. Дети его очень много грешили, и тогда троица послала для их вразумления четвертого бога, которого они убили. Тогда вместо этого бога, Христа, троица послала им его наместника, которого зовут папой. Папу зовут еще "раб рабов божьих". Это значит, что любое царство он может подарить кому захочет. И этот папа приказывает тебе, во-первых, принять христианскую веру, а во-вторых, передать свою власть испанскому королю, который сильнее всех на земле и очень тебя любит и хочет жить с тобой в дружбе.

 Атагуальпа был умный человек. Он понимал, что каждый народ приветствует гостей на свой лад. Если у белых перед каждым пиром говорят такие длинные речи, пусть будет так! Он слушал внимательно, но из всей той. путаницы, которую преподнес ему Филиппильо, понял только одно: что какой-то неведомый ему папа хочет передать его царственную борлу какому-то заморскому владыке. И, когда он понял это, ответ его был ясен и краток:

 -- Я самый могущественный монарх на свете и не стану ничьим данником. Твой папа, наверное, сумасшедший, иначе он не стал бы дарить то, что ему не принадлежит. А что касается твоего бога, то ведь люди его убили, а мой бог до сих пор живет на небе и смотрит оттуда на своих детей. Зачем же я живого бога буду менять на мертвого? Но скажи, по чьему приказу ты говоришь мне все эти нелепые вещи?

 Падре Вальверде указал на библию.

 Атагуальпа взял книгу в руки, перелистал несколько страниц и гневно бросил ее на землю.

 -- Скажи твоим товарищам, -- воскликнул он, -- что они дорого заплатят мне за эту дерзость и за все те бесчинства, которые они натворили в моем государстве!

 Падре Вальверде побежал к Пизарро. Пока инка, ошеломленный и раздосадованный, обдумывал, что ему делать дальше, Вальверде крикнул вождю:

 -- Язычник надругался над библией и этим сам осудил себя! Он не заслуживает пощады. Не медли, действуй! Разве ты не понимаешь, что еще через несколько минут весь город наполнится вооруженными воинами? Действуй, я даю тебе отпущение грехов!

 Пизарро и без падре Вальверде видел, что момент для схватки настал. Он махнул платком, на углу грохнула сигнальная пушка, и изо всех крыльев здания на безоружных перуанцев бросились закованные в латы кавалеристы и вооруженные мечами и пищалями пехотинцы. Гремели выстрелы, ржали и звенели бубенцами разгоряченные лошади, пороховой дым сизой завесой окутал весь двор, и с одного конца на другой перекатывался яростный клич испанцев: "Святой Яго! Святой Яго!"

 Свита инки от неожиданности потеряла голову. Безоружные люди метались по двору, валились грудами под ударами мечей, молили о пощаде или, окаменев, стояли на месте, дожидаясь смерти. Часть толпы побежала к невысокой каменной ограде двора и так надавила на нее, что стена рухнула и через образовавшуюся брешь спаслись десятки людей. Но таких счастливцев было немного. Огромное большинство осталось в мышеловке. Около ворот груда тел образовала естественную баррикаду, преградившую вход в крепость. Тела падали, как трава под острой косой.

 Но инка все еще не был взят. Около его носилок столпились наиболее преданные сановники и военачальники и собственными телами защищали Атагуальпу от нападающих: бросались на лошадей, цеплялись за седла, старались стащить железных воинов на землю, подставляли грудь пикам и пищалям. Вокруг Атагуальпы образовался барьер из человеческих тел, и надо было перелезать через груды трупов, чтобы преодолевать отчаянное сопротивление защитников. А время проходит. Перуанцы могут оправиться от паники и притти на помощь своему повелителю. Одна минута промедления может привести к разгрому испанцев и победу превратить в поражение.

 Испанцы пришли в такую ярость, что забыли инструкции вождя. Один солдат, оттолкнув стоящего на пути придворного, занес меч над головой инки. Но Пизарро охраняет свою добычу.

 -- Всякий, кто ударит инку, заплатит мне своей головой! -- закричал он и подставил собственную руку под готовый опуститься меч.

 Его ранили -- это была единственная рана, полученная испанцами во время резни, -- но инка спасен. Наконец пали последние защитники Атагуальпы, и владыка перуанской империи, целый и невредимый, сделался пленником Пизарро.

 Атагуальпа был ошеломлен. Он не мог сразу понять свое положение. Всего пять минут назад он был могущественным властелином, и кивка его головы было бы достаточно, чтобы в несколько мгновений истребить этих пришельцев, а сейчас он пленник, и седобородый человек смотрит на него со спокойным торжеством, как охотник на тушу убитого ягуара. Между тем на склонах горы, целая и невредимая, стоит тридцатитысячная отборная армия, и пурпурная священная борла по-прежнему украшает его лоб, и по-прежнему великий отец -- Солнце -- освещает его многолюдную империю. Что это? Дурной сон? Колдовство белых? Может быть, просто его собственное безумие?

 Пизарро смотрел на инку не отрываясь. Он не видел своих товарищей, не слышал предсмертных стонов умирающих, не чувствовал боли от раны. Империя завоевана-- о чем, другом можно думать в эту минуту! И пока Педро де-Кандиа хлопотал около него и наскоро перевязывал платком разрубленную руку, он все смотрел и смотрел на царственного узника и не мог отвести глаз от его опущенной головы, от этих широких плеч, от этого белого, забрызганного кровью плаща, под складками которого спрятана награда победителю -- золото, власть, почести, наместничество, земная слава и небесное блаженство.