Твердыми, размеренными шагами расхаживал Пизарро по палубе корабля. Панама давно уже скрылась из глаз. Направо простиралась бесконечная морская гладь, налево неясной темной дымкой протянулась береговая линия материка. Впереди, на юге, -- золото, империя, власть, наместничество, слава! Теперь все это уже не мечты. Пройдет немного дней, и слово за словом начнут сбываться предсказания цыганки. О чем говорила старая? Не упомнишь всего, ведь так много лет прошло с тех пор! Но, помнится, сказала ойа: "Кого захочешь -- помилуешь, кого захочешь -- казнишь!" Ведь это значит -- губернатор, а может быть, и еще больше -- наместник, а может быть, и еще больше--король. Берегись, Педрариас, того часа, когда у Франсиско Пизарро вырастут крылья и клюв!

 Целые вечера проводил Пизарро в беседах с Альмагро и ближайшими помощниками.

 -- На. первых порах не надо зариться на добычу, -- наставлял он их. -- Сначала надо вести себя так, как хороший игрок ведет себя с неопытным простачком. Он делает вид, что не умеет играть, проигрывает дукат за дукатом, и простачок входит в азарт, удваивает ставки и наконец кладет на стол весь кошелек. И вот тогда-то игрок принимается за дело как следует и в несколько минут забирает у дурака все. Так же нужно поступать и с индейцами. Если мы сразу бросимся на них, как коршуны, они соберутся тысячами и истребят нас. Если же мы будем вежливы, обходительны и будем раздавать им бусы и тряпки, они лягут на спину, как ласковый щенок, протянут нам лапки. Вот тогда-то мы и ухватим их, и ухватим так, чтоб они не вырвались. Помните, друзья мои, мы ведем крупную игру! Каждый из вас может вернуться на родину богачом. Но не вспугивайте раньше времени добычу, чтобы она не улетела.

 Такие же разговоры вели помощники Пизарро со своими солдатами. Солдаты хмурились: как же можно не брать золото, когда оно лезет в руки? Но и они в конце концов поняли, что ограбить не вовремя -- значит, упустить все. Они клялись, что будут обходиться с туземцами, как родная мать, пока сеньор капитан не скажет: "Теперь довольно нежностей, пора приниматься за дело".

 Иногда Пизарро становилось страшно. Ведь в этой стране, наверное, сотни тысяч, а может быть, и миллионы жителей, а у него немного более сотни солдат. Но ничего! У него мало сил, зато много хитрости. Столько ее накопилось в нем за пятьдесят два года жизни, что, кажется, перехитрит он самого черта. И кроме того, падре обещают ему помощь небесного воинства. Св. Петр, св. Яго, св. Георгий, все святые календаря будут за него. Сомневаться нельзя: индейцы будут побеждены, южная империя будет завоевана!

 Путешествие началось счастливо -- без бурь и опасных приключений. Не останавливаясь ни в одном из ранее посещенных пунктов побережья, Пизарро и Альмагро доехали до устья реки Сан-Хуан и поднялись вверх по течению. В одном из селений они забрали богатую добычу, состоявшую, по обыкновению, из золотых украшений и нескольких пленников, которые должны были служить им переводчиками. На этот раз пришлось отступить от установленных правил: золото было необходимо, чтобы приманить из Панамы солдат и колонистов, пленники -- чтобы облегчить переговоры с жителями. Страна была густо населена, поля хорошо возделаны, а туземцы совсем не походили на беспомощных дикарей. О покорении их со столь небольшими силами нечего было и думать. На военном совете решили: Альмагро, забрав драгоценный груз, должен ехать в Панаму за новыми подкреплениями; кормчий Руис должен ехать на втором корабле на юг и обследовать прибрежные местности; Пизарро останется на месте и тронется в глубь материка искать более значительные поселения.

 Руис успешно выполнил свою задачу. Он открыл на берегу много деревень и, не вступая в стычки с туземцами, пробрался еще далее на юг. Несколько южнее второго градуса северной широты он заметил в море большой плот, связанный из толстых бревен и двигавшийся с помощью паруса. Подъехав к плоту, он вступил в разговоры с ехавшими на нем пассажирами. Они были одеты в прекрасно окрашенные, хорошо вытканные шерстяные и хлопчатобумажные ткани и везли с собой золото и весы для его взвешивания. Очевидно, это была какая-то торговая экспедиция, посланная для закупок у туземцев местных продуктов. Люди знаками рассказывали: они родом из большого- города, расположенного дальше к югу. Город называется Тумбес. Там множество стад, большие поля, засеянные маисом, много золота и серебра. Руис, забрал с собой несколько индейцев, чтобы через них объясняться с местным населением, и поехал дальше. Добравшись до Пунта-де-Пасадо и пересекши экватор, он вернулся обратно.

 Пизарро пришлось труднее всех. Отряд его шел долго, но обещанные туземцами обширные равнины не показывались. Вместо равнин впереди чернели вершины горного хребта (впоследствии названного Кордильерами), с каждым шагом вздымавшиеся все выше и выше. Итти приходилось без тропинок, наобум. Люди то и дело сползали в узкие темные ущелья, обрывались в пропасти. А когда они переходили вброд глубокие ручьи, многие из них становились жертвой аллигаторов. Несколько человек попало в плен к индейцам, которые издали следовали за белыми и хватали каждого, отбившегося от отряда. Припасы истощились, и приходилось питаться диким картофелем и орехами. Солдаты роптали и требовали, чтобы Пизарро вел их обратно. Ничего не открыв, Пизарро вернулся на побережье.

 На его счастье, вскоре приехал кормчий Руис, а вслед за ним и Альмагро с припасами и новым отрядом добровольцев. Альмагро привез важные новости: Педрариас смещен, а на его место назначен новый губернатор -- Педро де-Лас-Риас, обещавший содействие экспедиции. Очень кстати подвернулись и только что приехавшие из Испании переселенцы. Все они бредили золотом и военными набегами, и среди них Альмагро навербовал восемьдесят человек.

 Новости эти сразу прогнали уныние. Оба корабля двинулись вдоль берега на юг, миновали бухту св. Маттео, где уже побывал Руис, и наконец добрались до новых мест. Узкая береговая полоса, окаймляющая горную цепь, была усеяна большими селениями, покрыта тучными нивами, изобиловала фруктовыми садами. Множество неизвестных ароматических деревьев издавало приятный, освежающий запах.

 Впервые за много месяцев путешественники увидели страну, которая дышала здоровьем и радостью и вместо отравленных стрел посылала пришельцам приветливое "здравствуйте".

 Еще дальше к югу лежал город Такамес. Наряду с обычными хижинами в нем виднелись прочные, крепко сложенные каменные здания. Обитатели города носили множество золотых украшений и драгоценных камней, особенно изумрудов.

 Вот она, долгожданная страна сокровищ!

 Жители не проявляли к белым никакой вражды и смотрели на них без страха. Они были. спокойны, по-видимому потому, что сознавали свою силу. На берегах рек, по устьям которых проходили корабли, испанцы видели многочисленные вооруженные отряды. Воины не нападали на чужеземцев, но держались настороже. Видно было, что они в любую минуту готовы дать отпор пришельцам. Начинать с ними вооруженную борьбу было бы безумием. Без новых пополнений, и довольно значительных, нельзя было обойтись. Пришлось опять возвращаться в Панаму.

 Но кому ехать? Пизарро, показывая на Альмагро, сказал:

 -- Тебе.

 А Альмагро, кивнув на Пизарро, буркнул:

 -- Тебе.

 Альмагро надоело исполнять чужие поручения. Он не вербовщик, а воин. Он пайщик, и у него такие же права, как у Пизарро. Почему бы на этот раз ему не остаться здесь и временно не стать вождем экспедиции?

 Пизарро стоял на своем. Он понимал, что если он упустит власть из рук хотя бы на короткое время, Альмагро- может стать его соперником. И кто знает, на чью долю достанется тогда южная империя! -Но мыслей этих он, конечно, не высказывал вслух. Вслух он сказал совсем: другое:

 -- Никто не переседлывает лошадь посредине реки, и никто не меняет пастуха, когда стадо в опасности. Здесь- опаснее всего, и я, как начальник экспедиции, должен: оставаться здесь.

 Альмагро не сдавался. Послышались бранные слова, звякнули шпаги, и, если бы не вмешательство Руиса и: друзей, дело могло бы кончиться плохо. В конце концов Альмагро согласился ехать, и оставалось только выбрать- место лагеря для Пизарро. Лагерь решили устроить на. небольшом острове Гальо. Он находился так далеко от берега, что индейцы, не имевшие больших лодок, не могли до него добраться. Но всякий понимал, что жить- там будет трудно и мучительно. Пронизывающая сырость, вечные дожди, отсутствие пещер и прикрытий, скудость растительности сулили лихорадку и голод. Среди солдат начался ропот. "Этот проклятый клочок земли станет нашим кладбищем", говорили они. Но Пизарро стоял на своем. Расположиться на берегу было слишком опасно, а ехать обратно в Панаму -- значило оттянуть экспедицию- на многие месяцы, а может, и -годы.

 С помощью преданных ему солдат дисциплину удалось восстановить. Тем не менее недовольство не утихало. Накануне отплытия Альмагро к кипе хлопка, полученной от туземцев и предназначенной в подарок жене губернатора, незаметно подкрался человек и в самую середину сунул записку. Записка была обращена к губернатору. В ней описывались невыносимые страдания, которые грозят оставшимся, и заканчивалась она злобными словами: "Наши капитаны -- хозяева скотобойни: один пригоняет в нее быков, другой режет их. К вам, сеньор губернатор, едет гуртовщик, здесь остается резник". Под запиской стояло несколько подписей. Дорого бы дали вожди за то, чтобы перехватить это послание, чуть не погубившее все их планы!

 Альмагро уехал. Вскоре после его отъезда Пизарро отослал на оставшемся корабле наиболее строптивых и с небольшим числом верных соратников коротал, как умел, медленно тянувшиеся дни. Оправдались самые худшие ожидания: наступило зимнее время, а в эту пору под тропиками дождь льет, почти не переставая. Платье гнило, рубашки, пропитанные потом и водой, прилипали к телу и ни на минуту не просыхали. Припасы испортились, и питаться приходилось крабами да ракушками. Многие лежали в лихорадке. Наконец на горизонте показались два корабля. Люди спасены, успех экспедиции обеспечен, неизвестная империя почти завоевана!

 Напрасные надежды! Вместо Альмагро на берег сошел незнакомый капитан и передал приказ губернатора: немедленно садиться на корабли и возвращаться в Панаму. Пора бросить бредни, стоившие жизни десяткам людей! Пизарро был ошеломлен. Через несколько минут он узнал, в чем дело: засунутая в кипу хлопка записка дошла до губернатора, отосланные Пизарро недовольные подтвердили слова жалобщиков, панамские власти разгневались и решили раз навсегда отвадить безумцев от сумасбродных мечтаний. Итак, вместо славы -- позор, вместо необозримой империи -- вонючая тюрьма, удел всякого неудачника. Что мог Пизарро противопоставить приказу колониального властителя? Ничего, кроме собственной воли. Это единственное, что еще можно было бросить на весы судьбы.

 Ночью Пизарро не спал. Он ходил по берегу и думал. Никогда в жизни не представится больше такого случая. Ехать в Панаму -- значит, начинать все сначала. Да и начинать тогда не стоит -- кто же станет слушать пятидесятилетнего неудачника? А что же можно еще сделать? Остаться! Альмагро, де-Люке и Эспиноса приложат тогда все усилия, чтобы снарядить экспедицию, хотя |бы только для того, чтобы спасти упрямцев. Они будут приставать к губернатору. Они скажут, что позорно оставлять товарищей на верную гибель. Де-Люке пойдет к епископу и постарается разжалобить его. Он расскажет о сотнях тысяч туземцев, которых Пизарро со своими воинами обратит в несколько месяцев в христианскую веру. Да и мало ли что он еще наговорит -- ведь язык у него работает, как хорошая мельница. И, может быть, в конце концов губернатор сменит гнев на милость.

 Ну, а если ничто не подействует? Если оставшихся бросят? Ну что же, тогда они погибнут. Но ведь и в Панаме они погибнут. Так не все ли равно, где сложить кости-- на панамском кладбище или на острове Гальо?

 Наступило утро. Матросы и солдаты встали рано, собрались кучками, с нетерпением ждали, что скажет начальник. Вот появился и он, мрачный, худой, с глубоко впавшими, лихорадочно горящими глазами. Его обступили. На песке он провел мечом линию от востока к западу и произнес всего несколько слов:

 -- К югу от этой линии, друзья, находятся труды, страдания, голод, смерть, к северу от нее -- спокойная жизнь. К югу лежит Перу с его сокровищами, к северу -- Панама с ее нищетой. Выбирайте то, что подобает храброму кастильцу. Что до меня, то я иду на юг.

 С этими словами Пизарро перешел через линию. Собравшиеся молчали. Через минуту от толпы отделился кормчий Руис, за ним Педро де-Кандиа, потом еще одиннадцать человек и направились к Пизарро. Эти четырнадцать человек останутся здесь. Для них возврата нет. Впереди для них одно из двух -- или Перу, или смерть.

 Командир кораблей возмутился. Он отказался предоставить Пизарро корабль.

 -- А что касается продовольствия, -- добавил командир, -- то зачем оно людям, которые сами обрекли себя на гибель?

 После долгих уговоров он все же согласился оставить Пизарро и его спутникам некоторое количество припасов.

 После отъезда кораблей Пизарро перенес лагерь в другое место. На коре деревьев ножом нацарапали указания, куда уехала экспедиция. Небольшой отряд построил лодку и переправился на остров Горгону, в двадцати милях к северо-востоку. Там был более здоровый климат, водились кролики и фазаны, имелись пригодные для жизни пещеры. Там росло много деревьев, и окрестности не мучили глаз унылой наготой. Но и там -- сырость, дождь, духота, бессонные ночи и безрадостные дни.

 Семь месяцев прожил там Пизарро со своим отрядом. Он делал все, чтобы поддержать бодрость среди своих спутников. Каждое утро и каждый вечер отряд пел хором церковные песнопения и подолгу молился. Пизарро говорил проповеди. Правда, в них было больше крепких словечек, чем священных изречений, но на солдат они действовали. Кроме проповедей, Пизарро, как всегда, рассказывал занимательные истории о битвах и о золоте. Золото, золото, золото... Оно звенело в ушах, манило, баюкало, ободряло, воодушевляло, успокаивало...

 Солдат истомила лихорадка. Целыми часами они лежали неподвижно на песке. Над ними носились тучи москитов и словно серым пластырем облепляли голое тело, с которого давно уж свалилась истлевшая одежда. Когда зуд становился нестерпимым, солдаты зарывались в песок и покрывали лица листьями. Некоторые по целым часам бредили с открытыми глазами. Вспоминали детство, видели перед собой оставшихся в Испании матерей, невест, друзей. Больные были счастливее тех полуздоровых, которые бродили по острову в поисках пищи и с отчаянием вглядывались в лиловатую даль, ожидая невозможного чуда.

 А чудо это все-таки произошло. Де-Люке, Альмагро и Эспиноса пустили в ход все средства: надоедали губернатору, уговаривали епископа, за кружкой вина обрабатывали колонистов, ссужали -- без отдачи -- мелкие и крупные суммы чиновникам столицы. В Панаме начался ропот. "Оставить без помощи христиан, да еще испанских гидальго, -- разве это по-божески? Упустить из рук целую империю -- разве это выгодно испанской короне? Лишить католическую церковь сотен тысяч новообращенных-- разве это приятно его святейшеству папе?" Де-Люке не пренебрег и самыми малыми мира сего: сунул служке епископа пять дукатов и о чем-то долго шептался с ним. И служка выручил, Как-то вечером, подавая епископу ужин, служка низко поклонился и шепотом сообщил:

 -- Я слышал, что отцы доминиканцы написали на вас донос, ваше преосвященство.

 Епископ знал, что с отцами доминиканцами шутки плохи. Ведь они ведали инквизицией! Его преосвященство заволновался.

 -- Они говорят, что вы не заботитесь об обращении в христианство язычников и не поддерживаете Пизарро, -- пояснил служка.

 От огорчения епископ не захотел даже, ужинать. Из-за этого проклятого Пизарро, пожалуй, еще, отрешат от должности за нерадение. Надо подействовать на губернатора! Но что сильнее всего действует на губернатора? Ясное дело, донос. И его преосвященство тут же поехал к его превосходительству.

 Оставшись наедине с сеньором де-Риас, епископ пожевал губами, оглянулся на дверь, вздохнул, кашлянул. Губернатор хорошо изучил повадки епископа и сразу понял, что его преосвященство собирается сказать какую-то неприятность. Так оно и вышло. Его преосвященство высморкался и, понизив голос, сказал:

 -- Я слышал, что несколько видных чиновников послали ко двору донос на ваше превосходительство. Имена доносчиков мне, к сожалению, никак не удалось узнать. Они обвиняют вас в измене.

 Губернатор подскочил на кресле.

 -- Меня? В измене? -- повторил он, ошеломленный.

 -- Ну да, они говорят, что вы не посылаете помощи Пизарро для того, чтобы самому завоевать южную империю и потом отложиться от Испании.

 -- Пизарро! Пизарро! Пизарро! -- в бешенстве забормотал губернатор. -- Мне все уши прожужжали этим проклятым именем! Не хватает еще, чтобы из-за этого проходимца надо мной нарядили следствие! Пусть они подавятся своим капитаном! Пусть едут завтра же и забирают из Панамы весь сброд. Я сейчас же отдам приказ, чтобы экспедицию разрешили.

 Экспедиция поехала, но на этот раз с немногочисленным экипажем и со строгим губернаторским наказом: вернуться в Панаму не позже чем через шесть месяцев. И в тот день, когда даже Пизарро перестал надеяться, корабль Альмагро бросил якорь у берегов острова Горгоны.