-- Это, дедушка, по-твоему, -- возразила Надя, -- потому что актерское дело для тебя чужое дело. А по-моему -- я выросла на сцене, я умру актрисой. Тут меня, по крайней мере, никто моей незаконностью не попрекает. А то куда же мне? В гувернантки? Хоть сто экзаменов выдержи, посмотрят паспорт -- дочь девицы -- не возьмут. Амплуа невесты, ищущей жениха, тоже неудобно -- опять со званием препятствие может встретиться.

 -- Да, правда, это очень прискорбное для тебя обстоятельство, -- сказал, нахмурившись, Порфирий Иванович.

 -- Вот и ты туда же, дедушка! Прискорбное! Ну тебе-то что? Чуть не двадцать лет ты не знал о моем существовании и решительно тебе было все равно, в каком виде я существую. А явилась, так ты прежде всего прискорбный изъян нашел. Ну, не все ли тебе равно?

 Порфирий Иванович слушал эти слова, смотря в ее голубые глаза, светившиеся и лаской, и укором, и на лице его появилась мягкая, виноватая улыбка. Он обнял Надю и, крепко целуя ее в лоб и в губы, произнес:

 -- Ты права, внучка, ты права, моя девочка. Прости меня.

 -- Вот ведь ты хороший, дедушка. И не холодный вовсе. А только ты вот все хочешь, чтоб все по-твоему. Ан не будет этого. И с мамой ты, ей-Богу, напрасно поссорился. Мама любила тебя и Богу за тебя молилась...

 -- Ну, а в Бога-то ты веруешь?

 -- Какой вопрос, дедушка? Что ж ты думаешь, актеры-то безбожники? Еще какие богомольные-то. Мы с мамой, бывало, вместе за тебя молились. Нет, ты напрасно на актеров нападаешь. И мама, умирая, завещала мне любить актеров. А сколько у нас хороших-то людей встречается! Между комиками или резонерами, например, -- просто прелесть какие люди есть! Вот благородные отцы, те большею частию только на сцене хороши, а в жизни-то и ножку подставить не прочь. А какие есть чудные комические старухи! Да вот хоть бы Марья Ивановна, с которой я теперь, после смерти мамы, живу, -- ведь это же идеальная личность! Ах, дедушка, вот бы тебе познакомиться. Она маму знала с тех пор, как та на сцену поступила. Она бы тебе про маму много рассказала. Поедем с нами.

 Порфирий Иванович улыбнулся на это наивное предложение, сделанное полушутя, полусерьезно.

 -- А дом, а служба? -- возразил он.

 -- Ах, да, тебе нельзя. А жаль. Тебе бы понравилось в вашем sociИtИ. Ух я знаю, что понравилось бы. У нас хорошо.

 Долго еще рассказывала Надя своему дедушке массу мелких, часто смешных подробностей о прелестях актерской жизни. Она рассказывала правдиво и все ее темные стороны, но у нее выходило так, что в конце концов "все-таки все было прекрасно". Порфирий Иванович слушал и, равнодушный к подробностям, он в общем тоне всех рассказов чуял, что внучка его действительно счастлива, что душа ее так чиста и свободна, как никогда не была она у него самого. Он начинал приходить к заключению, что и мать ее, а его дочь, идя по терниям актерской жизни, все-таки была свободнее и счастливее, чем, пожалуй, могла бы быть среди людей их прежнего круга. И горько, и стыдно ему за прежние припадки озлобления на дочь и на других, и за добровольно навязанную себе роль мизантропа. Эта наивная девочка, его внучка, эта "полезность", давала ему теперь урок, пред которым ему показались ничтожными все его глубокомысленные размышления и того периода, когда он считал себя умнейшим человеком между своими, и того периода, когда он, отрешившись от прежних стремлений и удаляясь сюда "на покой", считал себя уже возвысившимся даже над своим прежним умственным превосходством.

 С каждым словом, с каждым взглядом, Порфирий Иванович все более и более привязывался к своей внучке.

 Время до обеда пролетело незаметно. Порфирий Иванович забыл даже, что надо бы сделать какие-нибудь распоряжения Настасье по случаю приезда гостьи.

 Но Настасья догадалась сама: кроме обычного по праздникам сладкого пирога с вареньем, она успела еще наделать к супу пирожков с рисом и яйцами.

 В столовой, как всегда, ровно в половине второго все было на месте. И миска, и тарелки были поставлены новые, праздничные, и, сев с внучкой за стол, Порфирий Иванович мысленно одобрил Настасью. А Надя очень хвалила ее и за суп, и за пирожки, и доставляла дедушке удовольствие своим молодым здоровым аппетитом. Веселая, живая, Надя, за обедом, то и дело перескакивала в своих разговорах от прелестей актерского кочеванья и голодухи к прелестям подаваемых Настасьей кушаний и к прелестям уединенной жизни, с которой она однако никогда бы не могла помириться, -- и Порфирий Иванович волей-неволей подчинялся ее настроению.

 -- Дедушка, ты, вероятно, спишь после обеда? -- сказала Надя, когда он встал из-за стола.

 Порфирий Иванович начал было отнекиваться.

 -- Нет, нет, ты и не рассуждай. Я не хочу, чтоб ты из-за меня нарушал свои привычки. Иди, отдыхай, а я пойду пока побегаю по вашему городку, осмотрю его достопримечательности.

 -- Так я пойду с тобой... как же ты одна?..

 -- Ни-ни-ни! Я всегда и везде гуляю одна. Не бойся, не пропаду. Скажи только, куда пойти, что посмотреть и к какому часу вернуться.

 Порфирий Иванович должен был уступить.

 Но спать он не мог.

 С закрытыми глазами -- он видел пред собой внучку; молча -- он говорил с ней; думая о ней -- он скучал, что ее нет возле него. Как все это вдруг случилось. До сегодняшнего дня он чувствовал себя совершенно одиноким, он никого не любил, никого не хотел возле себя. Теперь мысль о том, что внучка завтра уедет, волнует, мучит его.

 Перед ним опять возникает в памяти образ дочери и его отношения к ней. Он любил ее, казалось, беззаветно; казалось, вся его тогдашняя жизнь была направлена для обеспечения ей счастия. Но вышло, что, в сущности, он любил что-то другое, а не ее, потому что в решительный момент, когда она отказалась подчиниться этому другому, у него хватило духу сказать ей: "Ты мне не дочь". Она стала ему чужда... А она, кажется, всегда любила его... как оказывается, даже и после разлуки...

 ...Да, ведь и он был уверен тогда, что любил ее, а не тех людей, ради мнения которых он хотел изломать жизнь любимого существа. Нет, он в большей или меньшей степени презирал всех тех людей, он хотел, чтоб они пресмыкались перед ней... Поэтому-то он и хотел, чтоб она пошла по указанному им пути. В этом он видел ее счастие, и только в этом. Другого счастия он не понимал, он не знал его.

 ...Теперь у него внучка... Она ничем с ним не связана, она во всех отношениях дальше от него, чем ее покойная мать, она, конечно, любит его меньше -- если еще можно решиться простую ласковость назвать любовью -- она не может, не за что ей так любить его, как та любила... А он ведь никогда не скажет ей: "Ты мне не внучка, прочь от меня!" Напротив, как ни чуждо ему все, чем живет она, -- она дорога ему, близка, он хотел бы видеть ее всегда около себя, быть с ней...

 Но ему становится и немножко досадно на себя, что он так легко поддался обаянию этой девочки. В те многие годы созерцательной жизни, которые он провел в этом домике, казалось, надо бы достаточно укрепить в себе равнодушие к людям, ко всему окружающему. Но вышло напротив: давление жизни оказалось сильнее холодных умозаключений, и сердце опять вступает в свои права. Бывало, он, чтоб настроить себя враждебно ко всем и ко всему, нарочно вызывал в воображении те из картин прошлого, которые его раздражали. Теперь сами собой возникали другие, радостные. Но прошлого уже нет, и над всем поставлен крест...

 Порфирий Иванович так и не мог уснуть. Он встал, вышел в гостиную, сел у открытого окна и стал смотреть на перекресток в конце улицы, поджидая оттуда Надю.

 Ведь вот вчера он также сидел здесь вечером у окна, смотрел на улицу, но думал совсем о другом. Даже думал ли он о чем-нибудь? Нет, он, как всегда, настраивал себя на лад, что все на свете ничтожно. "Прах, тлен и суета" -- затвердив раз навсегда эту готовую формулу, прибавив к ней другую: "люди -- дрянь", он успокаивался на этом. Даже смеяться над людьми не стоит, решал он. Пусть их идут себе мимо. Сиди у окна, дыши чистым воздухом, смотри, как бегут по небу облака, как ветерок качает ветку дерева, как вьется в воздухе жаворонок... созерцай, и ни о чем не думай.

 Так было вчера.

 А сегодня Порфирий Иванович с нетерпением ждет, скоро ли вернется Надя. Все мысли его направлены к ней. Она перед ним с ее настоящим, прошедшим и будущим. Да, даже ее будущность уже начинает беспокоить его.

 Но вот и Надя показалась, наконец, из-за угла улицы. Порфирий Иванович приподнимается и высовывается в окно. Надя видит его, они улыбаются друг другу, и Надя подходит к окну.

 -- Нагулялась? -- спрашивает Порфирий Иванович.

 -- Прелестный городок выбрал ты, дедушка, для житья. Знаешь, я много видела уездных городов, но ни один не производил на меня такого хорошего впечатления. Тихо, мирно, на улицах травка, деревья, домики чистенькие, церковь такая славная... Как будто что-то родное.

 -- Оставайся здесь, живи у меня, -- шутливо произносит Порфирий Иванович. Но в этой шутке звучит уже робкий намек на просьбу, на скрытое желание, чтоб эта просьба исполнилась.

 Надя улыбается.

 -- Нет, дедушка, -- отвечает она, смотря на него своими ясными голубыми глазами, -- этого нельзя.

 -- Почему же?

 -- Почему?.. Да как тебе объяснить?.. Ну, просто, я не создана для постоянной жизни в таком месте. Я не здешняя. Мне нравится здесь, нравится этот мирный уголок, но все свое, актерское, я люблю гораздо больше, именно люблю.

 Порфирий Иванович задумчиво посмотрел на нее.

 -- Ты не знаешь, дедушка, как это приятно, после временного отдыха, опять войти за кулисы, в уборную; видишь знакомые лица, начинаются животрепещущие разговоры о пьесах, о новинках; потом спектакли, публика, аплодисменты...

 -- Ну и дрязги, неприятности, взаимные перебранки, зависть, неудачи, -- вставил Порфирий Иванович.

 -- Да, дедушка, и это, -- немного нахмурясь, обиженно сказала Надя. -- Нельзя без этого... Да ведь и у вас не вечно солнце светит и сирень цветет, -- задорно прибавила она, -- не одними ангелами и ваш город населен.

 -- Так, так, конечно, милая, -- успокаивающим тоном сказал Порфирий Иванович. Ему уже было больно, что он противопоставив юному энтузиазму внучки свое пессимистическое замечание, если не совсем обидел ее, то во всяком случае омрачил ее радостное настроение.

 -- Хочешь пойти в сад до чаю? -- спросил он, чтоб свернуть разговор на другое.

 -- С удовольствием, дедушка, -- ответила Надя и, что-то вполголоса запев, пошла к калитке.

 В саду разговор сначала не вязался. Потом Порфирий Иванович опять стал расспрашивать Надю о ее прошлом, о том, как они жили с матерью, о материальных условиях их актерской жизни, о том, сколько Надя теперь получает, -- наконец, какие планы у нее на будущее.

 -- А я мало забочусь о будущем, -- весело ответила ему Надя на последний вопрос. -- Пока живется хорошо, а там, что Бог даст. Надеюсь, хуже не будет...

 -- Так-то так, Надя, -- участливо произнес Порфирий Иванович, -- только больно уж житье-то ваше актерское... опасное... положение-то девушки... одной...

 -- Э, дедушка, все это преувеличено. Что такое -- опасное? Везде одинаково опасно. Положение мамы у тебя в доме было опасное или нет?

 Порфирий Иванович нахмурился.

 -- Ты не сердись, дедушка. Я не в упрек тебе это говорю, а только прямо выражаю свою мысль; мы так прямо выражаться в нашем кругу привыкли. Не сердись, дорогой. А я никаких этих опасностей в жизни не боюсь. Про нас, актрис, почему-то думают хуже, чем мы есть на самом деле; но это потому, что нас мало знают. Есть, конечно, всякие. Чаще же всего бывает, что говорят то, чего хотели бы достичь, но чего нет на самом деле.

 Надя немного волновалась.

 -- То-то, Надя... Береги себя.

 -- Я берегу, дедушка. А когда мне вздумается полюбить кого-нибудь, выйду за него замуж. За немилого не пойду, да и по милом безнадежно чахнуть не стану, а устроится все это очень просто.

 -- Надя, только вот что ты меня послушай, -- задабривающим тоном сказал Порфирий Иванович, беря ее за руку, -- по закону это сделайте, повенчайтесь.

 -- А то как же, дедушка! Непременно. Я все-таки не хочу всю жизнь незаконнорожденной прожить. Теперь это мне не мешает, а когда-нибудь вдруг и надоест.

 И она засмеялась.

 -- То-то, Надя. А то опять бы и у тебя не вышло, как у матери: времени нет, денег нет. Денег не будет на это -- мне напиши. Найду и пришлю.

 -- Спасибо, дедушка. Да мы и сами найдем. Мы такое время выберем, когда при деньгах. А ни торопить нас, ни задерживать некому будет. Марья Ивановна, с которой я живу, будет посаженой матерью, антрепренер, у которого тогда служить доведется, посаженым отцом. От венца да прямо на репетицию, все это выйдет у нас очень просто.

 -- А есть женихи на примете?

 -- Нет, дедушка. Все первые любовники, с которыми я до сих пор играла, мне не нравились, -- полушутя, полусерьезно говорит Надя. -- Не то, чтоб не было красивых, -- красавцы были, а по душе не было. Резонеры -- стары для меня. Буду постарше, может быть и за резонера пойду. А только выйду я непременно за актера -- за суфлера, за декоратора, словом за театрального, чтоб быть вместе у одного дела. Да и где других-то женихов искать? Из публики если -- так мало приходится видеть людей-то нараспашку. А ведь, чтоб полюбить человека, надо его знать не во фраке только. Своих-то, театральных, я знаю.

 На этот раз и Порфирий Иванович одобрительно кивает головой.

 Однако мысль оставить внучку у себя гвоздем засела у него в голове, и попозже, за чаем, он опять обратился к Наде с предложением.

 -- А что и в самом деле, внучка, осталась бы ты у меня? Зажили бы мы с тобой здесь, тихо, покойно...

 -- К чему ты говоришь это, дедушка. Ну что я стану делать здесь? Я скоро соскучусь. Ведь уж мы вот сегодня с тобой все переговорили, на завтра еще, может быть, хватит, а там ведь старое повторять придется.