-- Вечная ей память.

 Потом он долго сидел неподвижно, молча.

 Надя не нарушала его настроения; она потихоньку прихлебывала чай.

 -- А отец твой? -- спросил, наконец, очнувшись, Порфирий Иванович.

 -- Он тоже умер, -- спокойно ответила Надя, -- давно умер, я еще была маленькой. Я совсем его не помню.

 Порфирий Иванович, помолчав, медленно произнес:

 -- Царство небесное и ему, -- и перекрестился.

 -- Так ты сирота? -- ласково и печально обратился он к внучке.

 -- Да, дедушка. Я вольная птичка. Я -- актриса. Я живу с одной маминой подругой, тоже актрисой.

 Порфирий Иванович озабоченно взглянул на внучку, и брови его невольно зашевелились в привычную складку.

 -- Актриса? -- как-то недоверчиво произнес он.

 -- Да, дедушка. Я с восьми лет на сцене. В первый раз я играла с мамой в "Испорченной жизни". Она -- Курчаеву, а я -- мальчика Петю.

 -- Разве мать тоже была актрисой? -- быстро спросил Порфирий Иванович, пораженный неожиданной новостью.

 -- Да, дедушка, всегда.

 Порфирий Иванович задумался.

 Так вот чем кончились все его когда-то очень широкие замыслы! Что сказала бы покойница жена, если б она слышала это. Вот как сдержал он данное ей, перед смертью ее, слово -- охранить Надю от всяких вредных влияний и устроить ее жизнь по их плану, в богатстве и блеске... И вдруг -- актриса!.. Впрочем, что ж! Ведь он все равно считал ее как бы давно умершей...

 -- Барышня, носильщик-то с чемоданом стоит, ждет. Что ему сказать-то? -- послышался из конца аллеи голос Настасьи.

 -- Ах, я и забыла, -- спохватилась Нади. -- Да, да... Дедушка, как же? Я предполагала остаться здесь до утра, чтоб завтра с таким же пассажирским поездом ехать дальше. Так где мне ночевать? Можно будет у тебя? Или где тут гостиница?

 -- Конечно, конечно, у меня, -- замахал руками Порфирий Иванович, -- зачем в гостиницу! Да и какие тут гостиницы у нас. Настасья, Настасья! Поди-ка сюда, -- крикнул он кухарке.

 Настасья подошла.

 -- Что ж ты молчала до сих пор? Надо бы давно отпустить носильщика, -- заворчал Порфирий Иванович.

 -- А я почем же знала. Стоит и ждет -- стало быть надо.

 -- Ну, поди, возьми чемодан, отнеси его в угловую. Там на диване постель после приготовишь... Да нет, постой, я сам, -- торопливо проговорил Порфирий Иванович, вставая.

 -- Нет, нет, дедушка, -- остановила его Надя -- ты не беспокойся. Я сейчас пойду, отпущу носильщика, а там и сама все сделаю. Мне немного надо. Я ведь человек дорожный, привычный, покладливый... Мне вот теперь умыться бы...

 И, захватив свою шляпу и кофточку, она пошла за Настасьей к дому.

 Порфирий Иванович смотрел вслед этим двум удаляющимся фигурам. Стройная, высокая, живая Надя сдерживала шаги, чтоб не обогнать грузную, приземистую Настасью. На зеленом фоне барбарисовых кустов изящный костюм внучки, рядом с пестрым сарафаном кухарки, бросался в глаза, напоминая о другой жизни, другом мире. И Порфирию Ивановичу стало вдруг почему-то стыдно, обидно, и он покраснел.

 Он сел опять на стул, машинально налил себе чаю и задумался, смотря на пустое кресло, где сейчас сидела его внучка.

 Да, ему стыдно.

 Еще с лицейской скамьи он стремился что-то такое сделать, чем-то быть, хотел возвыситься и по положению, и по уму над всеми окружающими. Потом хотел устроить счастье дочери, -- такое, чтоб все смотрели с завистью на нее и с почтением на него, как устроителя такого счастия. Когда, после смерти других детей и жены, она осталась у него одна, он ради нее отказался от второго брака, хотел посвятить ей всю жизнь, в ней хотел осуществить свои честолюбивые замыслы. Уже с колыбели для нее было намечено несколько блестящих партий, на выбор, в семьях "нашего круга". Он гордился ею, пока воспитывал ее для осуществления этих замыслов и... чуть не проклял ее, когда она заявила права на свободу своей личности.

 ...И теперь -- нет и ее, нет и честолюбивых замыслов, нет ореола поклонения, нет ничего прежнего и нет никаких положительных результатов от всего пережитого, -- осталась одинокая старость под надзором беззаветно преданной, покорной, но грубой кухарки Настасьи, да поросшая мхом захолустная жизнь. А там, вдали от него, без всякого участия с его стороны, и даже вне его ведения, текла другая жизнь, -- там выросла вот эта внучка Надя, такая же красивая, милая, привлекательная, как возникающий в памяти образ ее матери.

 Порфирию Ивановичу стыдно, горько, обидно. Что стоило ему согласиться бы тогда на брак дочери с Галиным! И были бы счастливы и они, и он... Нельзя. Как же! Неравный брак! Бедный, неизвестный художник. Неизвестный!.. А ему Порфирию Ивановичу, в то время никак нельзя было обойтись без "известного". Он сам уже вышел тогда из неизвестности и, благодаря титулованной жениной родне, уже был членом правления богатого акционерного общества. И конечно, жених его дочери должен был иметь непременно чиновное имя. Невозможно без этого! Хоть умри, да подай ему известность под тем или другим соусом. Хоть в стенах своего департамента, да будь известностью, "на счету". Он считал тогда себя всех умнее, свои воззрения непогрешимыми, план жизни своей и дочерней был у него начертан в мельчайших подробностях, и не мог же он допустить, чтоб какой-то художник, даже не из числа подававших надежды, перечертил его по-своему.

 ...А этот ничтожный художник, попавший в их дом, только как друг одного богатого юноши, -- кандидата в женихи, -- кончил тем, что увез его Надю... Каким это позором показалось ему тогда!.. Да это и был позор! Вся женина родня забросала грязью и Надю, его "отродье", и его самого, за то, что он "не досмотрел" за ней...

 -- Ну, вот и я, дедушка! -- весело проговорила Надя, подходя к столу. -- Какой хорошенький у тебя домик, дедушка, просто прелесть! Как уютно, чисто, светло. Ну так бы, кажется, и не уехала отсюда... Сиренью пахнет, в окно деревья заглядывают, воробей чирикает... Чудно хорошо!

 -- Да ты зачем же завтра уезжать хочешь? -- улыбаясь ей в ответ, сказал Порфирий Иванович. -- Куда же ты? Ты останься... погости...

 -- Нельзя, дедушка, меня ждут. Я у наших только на один день отпросилась. Почти вся наша труппа с этим поездом проехала, и я должна догнать их. Я участвую в первом же спектакле. Дедушка, покажи мне твой садик, -- прервала она вдруг самое себя, заглядывая в одну из боковых аллей.

 -- Пойдем, пойдем, Наденька, -- засуетился Порфирий Иванович, вставая. -- Не велик садик-то. Сам я вот его от нечего делать расчищаю, да подсаживаю.

 Надя шла немного вперед, Порфирий Иванович почти рядом с ней, немного отставая. Некоторые фруктовые деревья цвели уже. Белые и розоватые цветы, пестрея между зеленью листьев, наполняли воздух благоуханием. Надя притягивала к себе то ту, то другую ветку и вдыхала аромат цветов.

 -- Давно ты живешь здесь, дедушка? -- спросила она при повороте в одну из аллей.

 -- Семнадцать лет, безвыездно, -- ответил Порфирий Иванович

 -- О, как долго! Я бы соскучилась, -- воскликнула Надя.

 Порфирий Иванович улыбнулся.

 -- Ты здесь чем занимаешься? -- спросила Надя.

 -- Служу.

 -- Где?

 Порфирий Иванович объяснил ей.

 -- А знаешь, как я нашла тебя, дедушка?

 Он вопросительно посмотрел на нее.

 -- Папин брат, Дмитрий Николаич, поступил недавно на службу в почтамт в Москве, в газетную экспедицию, и там увидал на бандеролях газет твой адрес.

 Тут Надя вдруг всплеснула руками и воскликнула:

 -- Ах, какая прелестная скамеечка вон под этой яблоней! Вот бы декорация для любовного объяснения в какую-нибудь пьесу. Давай сядем здесь, дедушка.

 И, подхватив Порфирия Ивановича под руку, Надя потащила его к намеченной скамеечке под яблоней.

 -- А то бы так и не узнать, -- продолжала Надя, когда они сели. -- Ведь мы тебя совсем потеряли. Мама в последний год перед смертью несколько раз принималась искать тебя, да все ничего не узнала. Где-то там в Петербурге она справлялась, ей написали, что ты давно там не служишь и уехал неизвестно куда...

 Порфирий Иванович нахмурился.

 -- К родным она, как говорила, обращалась -- не ответили. Знакомых каких-то нашла, их спрашивала -- не знают. А тут иногда и некогда было искать-то. Ведь мы всегда, бывало, кочуем из города в город. Один сезон в одной труппе, летом в другой, к зиме опять куда-нибудь на новое место... А правда, дедушка, как это странно, что мы до сих пор с тобой были не знакомы?

 -- Да, девочка, не знакомы, -- грустно, с расстановкой произнес Порфирий Иванович.

 -- Ну, давай хорошенько познакомимся, дедушка. Расскажи мне про себя, -- ласкаясь заговорила Надя. Она положила обе руки на плечо Порфирия Ивановича и склонилась на них головой. -- Ну, начинай, я слушаю, -- произнесла она, приняв эту позу. -- То, что было раньше того времени, когда ты расстался с мамой -- я знаю. А потом, как ты жил один?

 Порфирий Иванович молчал, задумчиво смотря перед собой.

 -- Ну же, дедушка, рассказывай.

 Порфирий Иванович все еще молчал. Наконец, взглянув на внучку, он сказал:

 -- Нет, Надя, погоди. Расскажи мне сначала о себе, о матери, обо всем, что ты знаешь от нее обо мне. Мне надо знать, что говорить тебе. Ты уже не ребенок, а все же... Надо ведь говорить по душе, обо всем, о прошлом... А как я прожил здесь эти семнадцать лет -- это история не длинная.

 -- А моя и еще короче, -- сказала Надя. -- Постой, что же тебе рассказать? Дай подумать. С чего начать?

 Она отняла голову от его плеча и, как бы стараясь вызвать в памяти нужные слова, приложила к лбу концы пальцев -- жест, усвоенный ею при заучивании ролей.

 -- Мама, умирая, велела мне непременно найти тебя. Она просила тебя простить ее...

 Надя остановилась, как бы не решаясь что-то сказать. Потом она продолжала:

 -- Она мне рассказывала все, как было. Как вы жили богато, открыто; как ты не хотел, чтоб она вышла замуж за папу; как она назло тебе уехала с ним в Москву, и стала жить так... Они жили бедно. Папа, когда мама была беременна мной, поступил декоратором в театр, в Казань, и поехал туда. Мама тоже поехала было с ним, но доехала только до Нижнего, а дальше ехать не могла и осталась в Нижнем, пока я не родилась. Я родилась без папы. Потом, весной, и мама поехала со мной к папе в Казань, а оттуда в Пермь, с ним вместе. С тех пор мы стали переезжать из города в город. Мама тоже стала играть на сцене. Папа умер в Екатеринбурге. Он простудился за кулисами и умер от тифа. Я его не помни, мне было тогда три года. Но с тех пор, как я себя помню, я помню себя всегда за кулисами и в номере гостиницы или в крошечной квартирке. Помню даже, раз, летом, целый месяц мы ночевали в ложах. Да, дедушка, в театре. Днем все за кулисами, а ночью, после спектакля, в ложах. Многие из нашей труппы так ночевали. И еще с тех пор, как я себя помню, мама всегда хворала. Она была нервная, раздражительная. Бывали, конечно, неприятности и за кулисами. Ей ужасно хотелось успеха. Иногда ее отлично принимали. Но главные роли она играла только в маленьких труппах, а то все больше вторые... Я дебютировала первой "взрослой" ролью в "На хлебах из милости". Успех был порядочный. С тех пор я играю все, что дадут. Меня называют "полезностью", я этим не печалюсь и даже в шутку горжусь. Мама всегда говорила, что у меня в этом отношении счастливый характер. Она говорила, что папа был такой же. У меня папины глаза и папин характер. А мама говорила, что у нее был твой характер...

 Надя при этом вопросительно посмотрела на Порфирия Ивановича, как бы ожидая подтверждения. Он сидел, опустив голову, и слушал. Надя продолжала:

 -- Впрочем, в последний год мама сильно изменилась. Она стала спокойнее, мягче. Если иногда и раздражалась, то скоро успокаивалась. Она умерла очень спокойно... В ту зиму мы играли в Саратове; весной часть нашей труппы поехала в Новочеркасск; маму на пароходе от Саратова немного продуло, она почувствовала себя плохо, играть, конечно, уже больше не могла, и мы с ней остались в Царицыне. Она с каждым днем слабела и чрез неделю умерла у меня на руках...

 Надя опять на минуту остановилась, как бы подавленная грустными воспоминаниями.

 -- Что же рассказать тебе еще? Играю я теперь под маминой фамилией: Боярцевой. Прежде, когда мы играли вместе, я была Боярцева 2-я, а теперь я осталась одна и просто Боярцева.

 -- Но ведь твоя настоящая фамилия Галина? -- спросил Порфирий Иванович.

 -- Нет, это ведь была папина фамилия. Моя настоящая фамилия, как и мамина... как и твоя -- Артамонова. А по сцене мы -- Боярцевы.

 -- Как Артамоновы? -- воскликнул Порфирий Иванович, приподняв голову и недоумевающе смотря на внучку. -- Да разве твоя мать не была замужем за твоим отцом, Галиным?

 -- Да, дедушка. Но они... не успели обвенчаться, прежде чем я родилась.

 Порфирий Иванович, не отрываясь, смотрел в лицо внучки.

 -- Это, как рассказывала мама, было в Нижнем. Папе нужно было спешить в Казань с последним пароходом; антрепренер требовал, чтоб он явился немедленно, а мама -- я уже говорила тебе -- расхворалась. Он оставил ее в Нижнем, у жены знакомого актера, а сам уехал. Не ехать было никак нельзя. У антрепренера были взяты вперед деньги; нужно было взять еще на леченье мамы у него же, потому что больше взять было негде; Волга начинала замерзать; пароход уходил последний, ехать после пришлось бы на лошадях, а это и дорого, и долго. Одним словом, мама говорила, что никак нельзя было повенчаться в то время.

 -- А раньше-то что же?

 -- Раньше?.. Раньше -- я не знаю.

 -- Так стало быть ты...

 Порфирий Иванович замялся.

 -- Ты хочешь сказать, что я незаконная? Да, дедушка.

 Она произнесла это слово так же просто, тем же тоном, как называла Порфирия Ивановича дедушкой.

 Порфирий Иванович слегка покачал головой. На лице его выражалось недоумение, смешанное с неудовольствием.