В конце января 1917 года в мертвый лес шла смена. Маршевые роты, с трудом пробираясь по болотам Полесья, пугались окружавшей их мрачной природы. Встречные солдаты окликали их:
— Откуда будете, земляки?
— Из Питера.
— Какие там дела?
— Кисло-сладкие…
Роту вел прапорщик. Он прикрикнул:
— Не разговаривать!
Было приказано наблюдать за маршевой ротой.
Маршевики после окрика умолкли. Только снег скрипел под подошвами тонких холщовых сапог. Маршевики с трудом продвигались по деревянным настилам болотных дорог.
К ночи они пришли на позицию и стали у штаба полка, прислушиваясь к звукам, шедшим сквозь лес: били пулеметы.
Штаб полка помещался в блиндаже. Это было сложное сооружение с окнами на юго-восток, на солнце. Вместо крыши — шесть накатов толстых бревен, прослоенных землей и камнями; шестой накат был покрыт железобетонными плитами. Поверх плит лежал пласт земли. Потолок поддерживался тремя рядами десятивершковых стоек. Внутри, в комнате, оклеенной обоями, стояла городская мебель. Под абажуром горела пятнадцатилинейная лампа. На столе лежали журналы, табак… Пахло смолой. Аккуратно убранные походные кровати были чисты. На вешалке висела сменная одежда, белые маскировочные халаты и оружие. На столике у стены стоял самовар. В углу висела икона.
Маршевики ждали выхода полковника — командира полка. Он повременил, потом вышел — в бурках и полушубке. Командир оглядел маршевиков. Это была сто вторая рога, вливавшаяся в полк с июля 1914 года. Сто две роты— пополнения — по двести пятьдесят человек в каждой. В представлении полковника они слились в неизменно одинаковую массу плохо одетых в холст цвета хаки людей.
Командир посветил карманным фонарем и в сто второй раз с 1914 года, махнув рукой в сторону своего безопаснейшего, сухого и теплого блиндажа, сказал:
— Разделите с нами опасности и лишения.
Неласково посмотрел на маршевиков и добавил:
— Вы ведь, братцы, питерские?
И в свой) очередь неласково посмотрели на полковника маршевики:
— Так точно — питерцы, ва-сок-родь.
Полковнику послышалась в ответе скрытая угроза.
— Если по-хорошему служить будете — добро пожаловать, если плохо…
Полковник не договорил, поджал губы и отошел. Маршевики неподвижно стояли во тьме, и даже в их неподвижности ощущалась непокорность. Обернувшись, полковник сердито крикнул:
— Ну! Почему их не ведут? На передовую!
Маршевиков повели по расчищенной в снегу тропинке. Навстречу им шли солдаты. Они, задыхаясь от тяжести, несли бревна для штабных блиндажей. Маршевики свернули с тропинки и вошли в саженный слой снега…
Впереди роты налегке шел прапорщик, вдыхая морозный чистый воздух. Стремясь показать роте пример, он пробивался вперед первым и, чувствуя себя почти как в бою, кричал солдатам:
— Вперед, живо!
Тогда в ответ раздалось сверху:
— Да ну тебя… Дурак…
Пораженный прапорщик остановился. На дереве сидел человек и покрикивал:
— Не ори, дурак. Ну! Давай, что просят.
Прапорщик, окончательно растерявшись, спросил:
— Виноват, что?
С дерева ответили:
— Линию проверяю. Телефонист я. Кричу ему, не понимает…
Маршевики фыркнули… Прапорщик погнал их дальше, преодолевая раздражение и стыд.
В окопах, среди расщепленных остовов деревьев, угрожающе и скорбно простиравших остатки сучьев, маршевиков встретили старожилы — уцелевшие кадровые солдаты. Шли обычные солдатские разговоры:
— Какого полка?
— Маршевая рота… А ваш какой?
— Какой, какой. Был полк да весь вышел…
При свете цыгарок сменяемые солдаты разглядывали людей, набившихся в окопы. Среди пришедших были и юноши, и почти старики.
— Плохо тут.
— Тут плохо, а в тылу управляют еще хуже! (Голос солдата был напоен предельной ненавистью.) Поправить бы надо. Ходоков послать!
— Послушают там наших ходоков! Жди! Надо всем сообща действовать, тогда толк будет…
— Твоя правда. Об этом и в листках все пишут, — нам в казармы товарищи подбрасывали… И народ рабочий только об этом и толкует. Вернетесь в тыл — не сплошайте!
— Будь спокоен, отец, — сполним…
Шепотом передали команду. Остатки сменяемого полка двинулись в путь. Хилые малярики уходили из мертвого леса, держась с всеподавляющей солдатской силой. Ноги их подгибались от слабости, но руки крепко сжимали винтовки… Они знали, что впереди — война за свободу.
Над снегами, между деревьями, вьются струйки дыма: под снегом, в земле, в блиндажах и «лисьих норах», на глубине саженей живут питерцы-маршевики. Они жгут в своих норах костры, от которых стены окопов покрываются толстым слоем сажи…
С наступлением ночи пехота выползает из окопов. На солдатах почерневшие от копоти шинели. Ноги поверх сапог обвязаны соломой.
На позиции тихо… Во тьме белеют запорошенные снегом искалеченные деревья.
Маршевики нарушают тишину мертвого леса приглушенным кашлем и бранью. Они ждут часа, когда их, как всегда, погонят на ненавистную ночную работу — укреплять позиции.
Раздается команда, и пехотинцы отправляются в путь, проваливаясь по колено в рыхлый снег, с трудом пробиваясь сквозь снежные сугробы. Это сразу утомляет их. Усталость беспощадно обрушивается на людей. Измученные неизменным однообразием действий, слов, команд, окриков, — они с трудом, медленно и неохотно идут к месту работы. Маршевики прерывисто дышат — постоянное пребывание в удушливых окопных норах катастрофически быстро нарушило функции легких и сердца.
Отдышавшись, солдаты-лесорубы расчищают снег и подрубают деревья маленькими солдатскими топориками. Снег сыплется с ветвей… Под ударами, охая, падают деревья, зарываясь в снег.
Солдаты, идущие в сторону немецких позиций, с трудом волокут колья и проволоку. Пехота подолгу копается в снегу, загоняя колья и натягивая на них проволоку. Идет снег, тут же покрывая новые заграждения. Когда поблизости нет начальства, солдаты швыряют проволоку и колья куда попало, быстро засыпая их снегом.
— Нанялись мы им, что ли?
— Они в своих блиндажах с жиру бесятся, а нам в «лисью нору» по селедке в день да по сухарику суют… Их бы в нашу шкуру, сюда на часочек!
Когда приходили боевые приказы — одни с запада, другие с востока, — лес оживал. Воздух прорезал свист пролетавших снарядов, все сотрясалось от взрывов. Солдат заставляли стрелять, преодолевая нещадный огонь немецкой артиллерии, жар, шедший от горевшего леса, удушье от пороха и гари.
Лес дымился и шипел…
Огненные языки ползли по расщепленным стволам, казалось раскинувшим в ужасе и мольбе обуглившиеся руки.
Внезапно стрельба затихала, и лес опять становился мертвым.
Три года на участке мертвого леса все сводилось к жестоким и бесполезным схваткам.
Сводки сообщали: «На Западном фронте без перемен».
На Западе в припадках отчаяния ныли жалкие, слабодушные интеллигенты:
«Мы не знаем, живы ли мы еще. Мы беспомощны, как дети. Мир так страшен. Мы стали грубыми, скорбными и поверхностными — и я думаю, мы погибли. Если мы вернемся с фронта, мы придем усталыми, упавшими духом, выдохшимися, беспочвенными и лишенными надежды… Мы уже не сможем ориентироваться… Смерть, кромсанье, уничтожение, сгорание, окопы, лазарет, братская могила. Других возможностей нет»[75].
Есть жалкие люди! Есть!
На русском фронте были перемены! Солдаты уже постигали всю преступность самодержавия и навязанной им империалистической войны!
В предрассветной морозной мгле над русскими блиндажами прошуршали немецкие снаряды.
Разрыв! Другой! Третий!
Прапорщики, из числа тех, которые в количестве двухсот — двухсот пятидесяти тысяч человек командовали ротами Российской империи, прислушивались к падению снарядов. Все молчали…
В блиндаже запищал фонический телефон: «Ти-ти-ти…»
— Слушаю.
У офицера посерело лицо, и, прикрыв трубку ладонью, он полушепотом сказал остальным:
— Полковничек изволил приказать: «Шагом-арш, маршевики! По снежку в атаку!» (Отнял ладонь.) Да… Так точно… Да… Слушаю…
Всходило солнце… Прапорщики осматривали, в последний раз перед атакой, местность.
К группе подошел штабной офицер:
— Почему медлят?
Обращение в третьем лице и тон были оскорбительны. Один из прапорщиков, задыхаясь от бешенства, крикнул:
— Ножниц у нас нет — проволоку резать нечем, винтовка одна на пятерых, — какая тут атака? Вы бы лучше… там, в штабе… подготовкой озаботились…
— Не рассуждать!
Возмущенный прапорщик замолчал. Медленно холодевшие на утреннем морозе руки машинально сжимали бинокль.
— Господа, время не ждет — отправляйтесь!..
Прапорщики пошли к окопам подымать людей. Сонные маршевики щурились, ослепленные солнцем, и не понимали, что, собственно, происходит. Подчиняясь команде, они медленно, неохотно выползали из окопов. Снег беззвучно падал на одетых в белые халаты людей.
— В атаку!
Застрочили русские пулеметы. Немцы в ответ немедленно открыли губительный ураганный огонь. Заработали германские минометы.
С глухим звуком ныряли в снег снаряды, взметая белую сверкающую пыль, — казалось, что по всему лесу взрываются снежные гейзеры. Как подкошенные, один за другим валились в снег раненые и убитые маршевики.
Впереди чернели непроходимо густые ряды немецких проволочных заграждений.
Вдруг, перекрывая вой снарядов и свист пуль, кто-то отчаянно закричал:
— Стой, бра-атцы!
И все увидели выпрямившегося во весь рост солдата, который, широко раскинув руки, как бы преграждая путь остальным, продолжал яростно кричать:
— Русский солдат силен! Без ножниц — руками и брюхом проволоку пропорет! Так, что ли? Братцы, назад в окопы! Ни за что погибаем! Хватит с нас!
Прапорщики стреляли в солдат и тщетно кричали:
— Вперед!
— Без нас!
И солдаты повернули к окопам.
Фронт окаймлен облачками шрапнелей — их сотни. Они отливают на солнце золотисто-розовым цветом. Постепенно они меняют очертания, тают и уплывают в ледяную лазурь неба.
Холод жжет пальцы ног и медленно ползет к коленям. Солдаты, забившись в окопы, притоптывают ногами. Ненужные винтовки с замерзшей смазкой валяются рядом. Руки, в грубых варегах, стынут. Солдаты хлопают себя по ребрам… Учащенное дыхание вырывается изо ртов, оседает на ресницах, покрывает их инеем. Ресницы слипаются…
Снова кричат прапорщики:
— Вперед!
— Стрелять буду!
— Вста-ать!
Питерцы-маршевики не шелохнулись. В окопах сидят, команде не подчиняются, к приказаниям равнодушны.
Из далекого блиндажа с обычной жестокостью кричит в телефон командир полка:
— Ну, что вы там копаетесь?!
— Никак невозможно…
— Придется еще раз поднять роты!..
— Роты не пойдут!
— Начальник дивизии приказывает.
— Доложите ему, что это невозможно..
Вечером снова пришел приказ выступать. На рассвете примчался из штаба полковник. Ротные командиры докладывают:
— Считаем своим долгом предупредить — роты нервничают.
Полковник приказывает:
— Построить людей! Я их живо успокою!
Роты стоят неподвижно.
— Здорово, братцы!
Молчат роты, на приветствие не отвечают.
Полковник сжал кулаки.
— Загладьте свою вину — доблестью искупите! Не пойдете в атаку — всех под расстрел!
Роты стоят неподвижно.
— Не пойдем! Всех, ваш-сокродь, не перестреляете.
Озверел полковник.
— Кто не пойдет — шаг вперед!
— Дураков нет! Все не пойдем.
Стоят питерцы-маршевики. Уперлись… Насмерть стоят!
Полковник и офицеры ушли совещаться. Маршевики неподвижно стоят — ждут…
Бегут обратно ротные.
— Атаку отставить! Справа по отделениям, ша-гом-арш!
Ликуют солдаты:
— Наша взяла!
— Надо всем сообща действовать, тогда толк будет.