В ночь на 2 мая 1915 года на участке Тухов — Горлица, к востоку от реки Дунаец, началась немецкая артиллерийская подготовка. Она длилась всю ночь и утро.
Безостановочно летели, падали и рвались снаряды. В окопах прижавшимся к земле солдатам слышался подземный гул… Протекавшая вблизи окопов река покрылась видимой даже в темной ночи пеной. На реке вздувались и лопались колоссальные пузыри… В свете разрывов сверкали водяные столбы. Водяная пыль, смешанная с кислотами и газами, покрывала все. На глазах людей откалывались куски берега. Прибрежные скалы превращались в искрошенные массы камня, взлетавшие от разрыва снарядов на воздух, чтобы обрушиться черным дождем на землю. Постепенно небо заволокло дымной пеленой. Пропали ориентиры. Перестали работать телефоны и телеграф.
Лес на участке Сурского полка шевелился, как шерсть на спине гигантского животного. С грохотом рушились сосны. Все подавляющий гул не давал возможности расслышать слова команды… Металлический шквал уничтожал заграждения и выворачивал рельсы подъездных путей.
Перепаханная снарядами земля дымилась. Телеграфные столбы взлетали на воздух, точно их выпирало из земли невидимой силой. На местах взрывов оставались глубокие воронки, зиявшие черными дырами на фоне свежей весенней травы. Солдатам казалось, что началось светопреставление… Раненых и убитых не успевали уносить. Санитары падали вместе со своей тяжелой ношей, раненные насмерть. В течение нескольких часов каждое легкое орудие немцев давало до семисот выстрелов, а каждое тяжелое — до двухсот пятидесяти. Обстрел шел неукротимый, безостановочный, ибо остановить его было нечем. Русская артиллерия молчала — снарядов не было… Командирам гаубичных батарей запрещалось, под угрозой полевого суда, расходовать больше десяти снарядов в день!
В полевом тылу катились автомобили, мчались конные ординарцы, надрываясь, пыхтели мотоциклетки. Небольшими взводами пробирались куда-то драгуны. Плелись из последних сил раненые. Проезжали телеги, груженные мертвецами.
Прокатился слух, что Горлицу уже взяли немцы. Говорили, что штаб корпуса эвакуируется. На много верст растянулись по шоссе обозы, парки, понтонеры, саперы, телефонисты. Гул орудий временами тонул в скрипе и грохоте колес. Изредка, отжимая бесконечную вереницу людей к самой обочине дороги, с треском и ревом мчались грузовики. Лошади испуганно ржали, храпели, становились на дыбы. Все сливалось в один тревожный, отчаянный, ни на что не похожий гул. Навстречу попадались обозы с хлебом, сеном и битым скотом.
Это отступали российские войска, потому что германо-австрийские войска предупредили их удар и перешли в наступление первые.
Лучше организованная и более мощная армия Германии била более слабую и отсталую армию царской России.
Наносившая удар по Горлице германская 11-я армия включала: прусскую гвардию, сводный корпус, 41-й резервный корпус, 6-й австрийский корпус, 10-й артиллерийский корпус. Таран Макензена сразу сравнял с землей первые линии русских окопов.
Внезапность удара была ошеломляющей. Казалось, что перемещаются покровы земли, что на восток обрушились Карпатские хребты. Гул разрывов, повторяемый эхом лесов и скал, повергал солдат в ужас. Ураганный огонь тяжелой немецкой артиллерии кромсал людей. Масса солдат и офицеров погибла в этом неравном бою. Остальные спаслись бегством.
Некоторые офицеры пытались удержать отступление. Ища выхода, они растерянно вспоминали навсегда со Школьной скамьи врезавшиеся в память исторические примеры:
«Цезарь остановил бегство легионов, выйдя им навстречу и спокойно сказав: «Не в ту сторону, солдаты, наступаете»… «Суворов во время одного отступления бежал рядом, смешил солдат и кричал: «Заманивай их, братики, заманивай!»… «Полковник скомандовал бегущим: «Стой, скидывай сапоги». Часть остановилась, начала покорно разуваться. Остановка сейчас же отрезвила людей».
Но исторические примеры на данном этапе были бесполезны. В памяти офицеров мелькали обрывки знаний о панике: «Бывают паники: а) единоличные, Ь) отдельных частей, с) целых армий»… Ужас, ужас! «По пространству: а) паника на отдельном участке, Ь) на значительном участке театра военных действий».
— Сто-ой!.. Куда вы?..
С повозок, сшибая и давя людей, на полном ходу обозники сбрасывали привезенные ящики с патронами, тюки прессованного сена, продукты и убегали, припадая к земле при пугающих звуках разрывов.
Реальный мир исчезал… Его искаженные очертания, звуки, цвета сеяли панику.
Медленно передвигавшиеся в тылу пленные, взятые три дня тому назад, казались прорвавшимся противником. Серо-голубые шинели пугали.
Оглушейные разрывами кони несли, переворачивая все на своем пути… Солдаты задыхались от усталости и временами останавливались. Кони давили их в своем безудержном горячечном беге… На полях в последних судорогах бились раненые лошади. Где-то вырвался табун лошадей… Отчаянно трубили горнисты, пытаясь привычными звуками остановить их, но звуки горнов тонули в грохоте орудийной пальбы.
Движение было неравномерным. Малообстрелянные новобранцы бежали скопом. Старые солдаты двигались с передышками, не по дорогам, зная, что это опасно, а по полям — в одиночку…
Местами над бегущими уже рвалась шрапнель. Немцы преследовали их по пятам.
В ярости и ожесточении, боясь за свои репутации, в штабах начали принимать срочные меры. Из Ставки летели шифры:
«Приказываю вашему превосходительству, вашему высокоблагородию принять во внимание…» и т. д.
Был дан ход испытаннейшему способу насильственной системы — устрашению.
Унтер-офицеры бежали с остатками своих отделений. Они неожиданно наткнулись на разъяренного командира полка. Полковник выхватил револьвер и крикнул:
— Кто позволил оставить окопы?
Вопрос был явно абсурден, ибо полковник сам знал, что позволений таких не было и не бывает, просто часть была выбита и остатки ее уходили от истребления, не видя помощи и связи с руководством.
Унтер-офицеры молчали.
— Хотите жить — кругом — арш!
Стрелки покорно пошли обратно, а командир полка остался в безопасном укрытии и следил, как тонкая цепочка двигалась на запад. Командир торопливо кричал в трубку: «Мой полк начал задерживать противника». Провод донес чьи-то изумленные вопросы…
Бинокль показывал настойчивое движение цепи, постепенно выросшей. Повидимому, самый факт возможности движения в обратную сторону останавливал многих отступавших пехотинцев.
Цепь быстро углублялась в расположение противника. Телефон передавал лихорадочные сообщения о начале контратаки. С соседнего пункта позвонили:
— Вы видите?
— Видим. Поздравьте нас!
— С чем?
— Как с чем?
— Вы разве не видите, что цепи ваших солдат бросили винтовки и у многих подняты руки?
Солдаты, выдохшиеся в неравном бою, понявшие ценою собственной крови всю чудовищную преступности командования, гнавшего их на верную смерть, нашли в себе мужество пойти в контратаку. Но вскоре, убедившись в том, что и на этот раз ни помощи, ни руководства нет, они сдались в плен, предпочитая его встрече со своими командирами.
Командующий дивизией генерал Субботин считал, что «надо же что-нибудь э-э… сообщить в штаб армии». Начальник штаба, повинуясь приказанию, начал диктовать уверенным голосом:
— «Собрав части дивизии, отошедшие с позиций под натиском превосходных сил противника, я двинул их в контратаку. Встреченные…»
Начальник штаба вопросительно умолк. Командующий пожевал губами.
— Гм… Да…
— Убийственным огнем встреченные, ваше превосходительство?
— Я думаю: «…убийственным огнем, части залегли».
Штабные офицеры подумали о цепях, ушедших в плен. — Эм…
— Указать на соседей следовало бы, ваше превосходительство?
— Я тоже так думаю, голуба…
— «Соседняя дивизия отходит, обнажая фланг и ставя нас в крайне тяжелое положение. Однако задерживаюсь на занятом рубеже. Расположил штаб вблизи цепей для личного руководства…»
Штабные офицеры вслушивались в звуки ночи, не делая усилий выйти, найти своих людей, отдаваясь сырому теплу халупы, безволию…
От некоторых частей, засевших в неведомых лощинах и героически устоявших против натиска немцев, шли донесения:
«Номер 40 — северо-западнее леса у господского дома. Несу потери. Подпрапорщик ранен. Немец делает перебежки, обстреливает. Я окопался, прошу прислать поддержку, кружится голова, ранен я, прапорщик…»
Прапорщики и подпрапорщики, брошенные на произвол, взывали к тем, кого они привыкли считать сильнее и умнее себя, — к штабу, к командующему своей дивизии… Лежавшим под мокрыми деревьями подпрапорщикам все еще казалось, что их штаб — это нечто властное, разумное, что им помогут, пришлют пополнение, дадут необходимые указания…
Но командующему и штабу было не до них: сражение проиграно, и в первую очередь надо оправдаться…
Начальник штаба, освоившись, бесстыдно продолжал диктовать донесение. Генерал Субботин поддакивал ему. Листки полевой книжки покрывались ровными строчками, уверявшими высшее начальство в том, что войска держатся доблестно, что их подводят соседи, что необходима поддержка, что все меры для удержания позиций приняты. Тут-то полковнику и пригодились сообщения героических прапорщиков и подпрапорщиков, моливших о помощи.
Адъютант генерала вышел на двор и, вздрогнув, отпрянул, схватившись за кобуру. В темноте навстречу ему шел человек, несший в руках какие-то тяжелые, грохочущие предметы. Немец! Разведка!
— Стой, кто идет?
— Свои… Чё орешь?
Подошедший лязгнул обыкновенными солдатскими котелками, поставил их у колодца и стал крутить колодезное колесо. Солдат был поглощен делом и не обращал внимания на окликнувшего его офицера.
— Ты откуда?
— С позиции. А ты какого черта здесь околачиваешься?.. Далее всех убег?.
Солдат вдруг заметил, что перед ним офицер, и замолчал… Обознался.
Адъютант вдохновенно схватил солдата: значит, есть позиция!
Адъютант потащил солдата в избу. Генерал и тридцать офицеров оглядели грязного, усталого солдата О восемью котелками и слушали его…
— Бегли, бегли… Притомились. Пить хоцца… А воды нет. Иди, грят, за водой. Ну, пошел.
— А сколько ты шел?.
— Версты две. А сколько нам еще бегти надоть, ваше превосходительство?
Командующий побагровел от стыда…