На металлургическом заводе работали тысячи людей.
Заводская усадьба занимала тридцать десятин. Она была огорожена с трех сторон; четвертой — выходила к взморью, к устью Невы сырым, болотным выступом.
У ворот тянулись мелочные лавки, торговавшие холодными ц клейкими пирогами, грибами, кислой капустой, солеными огурцами, клюквой…
В глубине подходных каналов стояли суда и баржи. Сплошные завалы ржавеющего железа и лома тянулись вдоль забора. Травой зарастали какие-то тихие тропинки и забытые узкоколейки. Брошенные машины начала прошлого века, с едва различимыми британскими клеймами, покрывались рыжей корой.
Ветер нес черный дым с Морского канала и из порта. В лесной и угольной гавани мачты выстрелены в небо. Они темны, как горелый лес.
Беззвучно шли пароходы на запад — за границу — в порты Старого и Нового Света и каботажем в Устье, Усть-Лугу, в ближние порты Эстляндии, Лифляндни, Курляндии и великого княжества Финляндского.
Мимо Кронштадта шел из России лесной товар, пенька и веревки, кожа, поташ, масло коровье, яйца, сало скотское, смола, рыба сушеная и соленая, лен и пряжа, зерно, мука ржаная, пшеничная, крупчатая, ячмень, овес, бобы, горох, холст, щетина, меха, мануфактура, сахар, спирт, изделия из оного и другие товары.
Из-за границы же и из портов великого княжества Финляндского, а также из Эстляндии, Курляндии и Лифляндии шли в Россию, в Санкт-Петербург: уголь каменный, кокс, химические продукты, масла растительные, глицерин, вещества дубильные, краски и вещества красильные, машины, чугун, железо, сталь, свинец, бумажная масса, целлюлоза, хлопок-сырец, шерстяные и полушерстяные изделия, шелковые изделия, рис, кофе, чай, табак и прочее, и прочее.
К заводу вели каналы застойные и черные. Сюда подвозили английский уголь. В годы 1854–1855-й, когда Англия вела с Россией войну, уголь шел точно так же, ибо и во время войны «business as usual»[3]. Был изменен только флаг зафрахтованных под уголь судов.
Каналы были свидетелями двух столетий. Некоторые баржи были так же ветхи, как брошенные британские машины. Вода прогрызла палубы и люки, сломала тралы, изъязвила переборки. Искалеченные сходни как бы судорожно впивались в берег.
Разрушались следы первой поры фабричной России. А рядом гремело гигантское предприятие: оно лило, формовало, сверлило, точило и шлифовало металл. Кирпичные цеха почти вековой давности, сарайчики и деревянные срубы чередовались с новыми колоссальными светлыми строениями. Птицы взвивались среди лопухов, подорожников, лютиков и крапивы при появлении вагонеток на пустырях, постепенно всасываемых предприятием…
Все это, отображенное в литературе как «пейзаж» и называемое только своими именами: «завод», «барак», «склад», «лавка», «лом», «гавань», «пароход», «груз», «узкоколейка» и т. д., с прибавлением к ним художественных эпитетов, — являлось «капиталом». Все это — сырье, средства производства и средства существования — было инвентаризировано и принадлежало определенным немногочисленным лицам. Они, используя рабочую силу многих, употребляли все эти предметы для нового производства товаров, их обмена и извлечения прибыли для себя.
Владелец завода господин Языгов вставал по гудку — согласно фамильной традиции. Роста он был среднего, волосы имел русые, лицо чистое, года рождения был 1880-го, особых примет за ним не значилось, если не считать:
I. Завода из многочисленных старых и новых корпусов кирпичных, крытых железом, частью деревянных, частью бетонных, со станками, моторами и прочим оборудованием.
II. Жилого дома, 2-х этажного, частью 3-х этажного, каменного, стиля ренессанс, крытого железом. Стены снаружи и внутри оштукатурены. Потолки частью лепные. Полы паркетные. Отопление паро-водяное. Стены частью оклеены обоями, частью окрашены масляной краской. Внутренние лестницы каменные. Под домом устроено подвальное помещение под. сводами.
III. Конюшни и служб одноэтажных. Передний фасад частью 2-х этажный. Строение каменное, крытое железом. Полы в жилых помещениях дощатые, крашеные, в конюшне ребристые плитки, в стойлах бетонные полы и сфагнум[4]. К Стойловые заграждения дубовые с верхними железными решетками и латунными шарами. Стены внутри оштукатурены, панели облицованы глазированными (стеклянными) плитками. Потолок бетонный, с верхним светом. Отопление паро-водяное.
IV. Каретного сарая и прачечной. Сарай одноэтажный и прачечная 2-х этажная. Строение каменное, крытое железом. Стены внутри оштукатурены. Потолки в прачечной оштукатурены, полы бетонные. Второй этаж занят сушилкой. Внутренняя лестница каменная.
V. Сарая деревянного, крашенного масляной краской, крытого железом. Занят под кладовую служащих.
VI. Сада и площадок: крокетной и для лаун-тенниса; зимой — катка.
VII. Оранжереи частью каменной, частью остекленной, крытой железом. Печи железные.
VIII. Дворницкой. Строение каменное, одноэтажное, крытое железом. Стены внутри оштукатурены и побелены. Полы дощатые. Потолки оштукатурены. Печи железные, круглые.
IX. Амбара типа № XVII.
X. Навесов деревянных (6 штук), крытых толем.
XI. Жилого 2-х этажного деревянного барака, крытого толем.
XII. Помойной ямы, каменной, крытой железом.
И разных ценных бумаг — на сумму Р. 5 000 000
До семи часов утра Языгов успел сделать гимнастику, принять душ и выпить молоко. В семь часов он выехал на своем «Бенце» на завод.
В пути он думал, видел, ощущал:
В САСШ бесполезно тратят тридцать процентов рабочей силы, во Франции сорок процентов, в России восемьдесят процентов. Это надо проверить, но сейчас ни о чем не думать. Гигиена мозга, — избавиться от навязчивых идей, фантазировать. Мои «скромные» желания… Ну?.. Из книг я бы хотел иметь национальные библиотеки Старого и Нового Света… Крупнее!.. В качестве чернильницы — Тихий океан, пресс-папье — Гауризанкар[5], в любовницы — деву Марию… Если Балканы успокоятся, можно рассчитывать на хорошие дела в 1913-м. Не слишком ли быстро я еду? Как взлетели полы пальто пешеходов, юбки дам. Вихрь! Великолепие мира обогатилось новой… ага, угол Невского и Садовой, гудок, педаль, меньше газа, городовой… обогатилось новой красотой скорости… Гоголь кое-что понимал в Невском проспекте… «Невский проспект»! Как будто дома бросаются на мое авто… Теперь прямо… Скорость… Пажеский корпус… Сигнал! Торжествующий человек — совершеннейшая машина!
Автомобиль мчался сквозь город. Город начинал жить: дворники мели улицы; волокли бидоны молочницы! мороженщики катили голубые и зеленые тележки с мороженым, сделанным из больничных опивков; на Фонтанке свистели и дымили финляндские пароходики; на Сенной закипал пот на лицах торговцев; с вокзалов Николаевской, Варшавской и Виндавской железных дорог шли с котомками, берестяными коробами, сундучками безземельные мужики… Ломовые извозчики приводили в движение грузы. Опухшие босяки покидали ночлежки.
Каждый по-своему включался в жизнь, вооруженный, как дубиной, правилом: «каждый сам за себя». Включался в жизнь, которая обрекала большинство на гибель.
Господин в автомобиле продолжал беседу с самим собой:
Омерзительная страна… Ах, да, подготовить: господа члены Государственной думы, та группа законопроектов, которая подлежит вашему обсуждению, имеет первостепенное, экономическое, общественное, государственное, скажу более, — мировое значение. Введением их в жизнь, признанием тех правовых норм, которые предлагаются вашему вниманию (короче!), мы предрешаем ход развития российской государственности (лучше — государственности российской), нашего будущего гражданского строя (браво, кадеты переглянутся). Значение и объем внесенных на ваше усмотрение проектов заключается в улучшении положения фабричных и заводских рабочих и разрешает кардинально вопрос бытия и область взаимных отношений работодателей и представителей наемного труда (потом о Западе — Германии). В конце концов эти идиоты даже в департаменте полиции, кажется, поняли, что теперь этим законом о страховании можно обнадежить и успокоить миллион восемьсот тысяч человек. Не проповедь междоусобиц, а идея общественного сплочения. Тут, конечно, слева будут орать, колотить по пюпитрам: почему миллион восемьсот тысяч, тогда как насчитывается наемных — тринадцать миллионов. Будут кричать: полицейские реформы! Как будто каждый из тринадцати миллионов поручил этим крикунам свою судьбу… Направо Мариинский театр, Гвардейский экипаж, консерватория… Бетховен считал, что музыка не его призвание, что ему следовало заниматься юриспруденцией… Сигнал!.. Может быть, великие говорят это так, для потомства — парадоксы, шутки. Например, у Флобера: «Я кончил роман, мне остался месяц работы: обдумать глагол и эпитет последней фразы…» Почему я об этом думаю, с чего я начал? Да, Бетховен… Почему вдруг о Бетховене? Бетховен, Бетховен — ну, ну? Да! Музыка — консерватория — Мариинский… Лев Толстой первый раз ребенком в опере глядел на ложи, а не на сцену; думал: театр — это где красиво, ложи — красиво… А потом как описал оперу упрямый старик, воевавший в одиночку с богом… Да… Сигнал!.. Какие тупые пешеходы, лезут прямо под авто! Происшествие: «Пешеход под автомобилем заводчика Языгова…» Положим, струсят, поставят инициалы, даже не инициалы, а — N. N… Что тут надо этому англичанину, чего он лезет к морскому министру? Ну, ладно — я обставлю его. Англичанин, вероятно, зондирует почву для получения заказов при расширенной судостроительной программе, но мы обойдемся и без европейцев… Быстрые и веские разрешения проблем — за Россией. В сущности они понимают, что рано или поздно мы их отодвинем… Калинкин мост… Сигнал!.. Калинкинская больница…
Однако я не опоздал? Семь сорок семь… Завтра в двенадцать — в Адмиралтейство. Ваше высокопревосходительство, борюсь не за узкие интересы свои или промышленности, но за крупную государственную идею. — «Да-с. Ну-с?» — Надо доказать способность России стать на ноги… Обеспечить Морское ведомство… Да! — этому его капитану первого ранга надо дать две тысячи из «специальных»… Как удивительно комильфотно они берут, гениально, изящно, непринужденно, — порода, бары, бары, нельзя отказать!.. Ваше высокопревосходительство, мудрость и справедливость вашего высокопревосходительства известны всей России, мой завод (или «наш завод», илш «я и мои сотрудники», или «отечественная промышленность») смело вверяет свою судьбу и всю будущую судьбу русской металлургии в руки вашего высокопревосходительства. Я кончил… — «Ну-с?» — Порода надушенных и перенагражденных собственных его величества склеротиков!.. Мы — промышленники — фактические хозяева, а судьбы России вершат вот эти склеротики. Да они не знают, как чугун от железа отличить! Господа? Голубая кровь? Чепуха!.. Мои заводы, мои капиталы, я хозяин, я. Я! А эти только «прикасаются»… Когда же окончательно будут развязаны руки?..
Автомобиль покрыл расстояние до завода — по любимому ежеутреннему маршруту — в двадцать минут. Автомобилем управлял скромно одетый господин, рядом с которым сидел богато одетый шофер.
На завод сквозь строй сторожей проходили тысячи наемных рабочих… Сторожа высились у входов, полные внушенного им сознания, что они являются первыми должностными лицами, с которыми сталкивается всякий приходящий извне. Поэтому они должны были быть представительны, — их хорошо одевали, и лица их выражали безусловную и воинственную преданность своему хозяину и существующему порядку.
Сторожа стояли у табельных досок, впиваясь глазами в приходивших и сдававших свои номерки рабочих. Бывших на подозрении, «неблагонадежных», они тут же обшаривали.
Завод изготовлял орудия, броневые плиты, башенные установки, станки и лафеты, учебные стволы, стальные пружины, снаряды всех калибров, торпеды, приборы Обри, оптические прицелы, трубы.
Наука совершала открытия — и первые ее мировые успехи в металлографии были отданы производству орудий.
Процесс изготовления дальнобойного орудия весьма интересен: изготовленная в мартенах сталь разных сортов льется в изложницы и застывает в виде колоссальных болванок — до тысячи пятисот пудов весом. Краны подхватывают их и несут к прессам. Пресс, весом в три тысячи тонн, начинает изготовление орудия. Из болванок должно выйти дальнобойное орудие для линейного корабля, называемого по-английски «дредноут», что означает — неустрашимый. В конечном счете нужно орудие, которое выдержало бы сто — сто пятьдесят выстрелов, то есть час боя.
Станки в движении… На громадных токарных станах между бабками и патронами вращаются длинные бревнообразные, обжатые прессами болванки. Станки обтачивают миллиметр за миллиметром части будущего орудия: внутренюю трубу из особой стали, цилиндры, кожухи, казенники… Станок въедается в крепчайшую сталь, растачивая в трубе канал с винтовыми, идущими под углом, нарезами, сообщающими впоследствии снаряду правильное поступательное движение.
Станки в движении…
Детали орудий идут в обточку и шлифовку…
Шеренги людей сгибаются над точильными камнями, вращающимися со скоростью трех тысяч оборотов в минуту. Камни различных диаметров, в зависимости от размеров деталей, непрестанно, с равномерным шипением под нажимом обтачиваемых изделий отделяют песчаниковую и металлическую пыль.
Смачивание водой, предохраняющее от пыли, не практиковалось, так как процесс точки и шлифовки от этого стал бы длительнее и поэтому дороже и, таким образом, приносил бы лишний убыток господину Языгову. Шлифовальная пыль представляла собой смесь мельчайших, большей частью острых металлических и минеральных частей; за отсутствием вентиляции она поглощалась легкими рабочих. В легких образовывались мелкие черные узелки. Шлифовальная пыль вызывала одышку, кашель, эмфизему легких, расширение бронхов, кровохарканье, гнойное кровохарканье, хронический катар гортани у сорока трех процентов рабочих и атрофию слизистых оболочек носа у двадцати трех и четырех десятых процента. Средняя продолжительность жизни рабочих сокращалась. Некоторые работали, обвязав, рот платком, и поэтому их дыханье было затруднено. Большинство работало, дыша носом, сомкнув челюсти. При найме на эту работу брали только здоровых и крепких. Таким образом, металлическая пыль убивала здоровых мужчин.
Завод в движении…
Краны подают, для закалки и одеванья, к печам и огромным масленым ваннам обточенные серо-блестящие стальные тела: трубу, цилиндры, кожухи, казенники. На трубу, измеряя доли миллиметра, медленно надевают первый цилиндр, на него второй и затем третий. Тело орудия становится массивнее. Наконец подают верхнее покрытие — кожух с кольцевыми выступами, которые лягут на салазки орудийной установки (лафета). В заднюю часть тела орудия ввинчивают казенник. Казенник первым выдерживает мгновенный удар трех тысяч атмосфер давленья на свои стенки. Ход за ходом многопудовый массивный казенник, в «горло» которого может нырнуть человек, плотно завинчивается, так чтобы не было ни малейших, даже волосных зазоров (щелей). Затем на казенник надевают горячее кольцо. Его обжимают. Затем другое. Обжимают снова. Когда идет обжим, в месте соединения казенника с телом орудия (до обжима) кладут прокладку и медное обтюрирующее кольцо[6]. Стенки орудия герметически непроницаемы… Затем следует сборка — замок, станок… Орудие готово!
Учитывая наш лаконизм и умолчания, легко понять, что процесс был неизмеримо сложнее и шире.
Человеческий мозг, изучая строение металла и самую массу зерен металла, открыл их природу (открытие Чернова)[7]. От открытия к открытию перебрасывались мостки, возникали теории и законы, но рабочего выключали из мыслительного творческого процесса производства. Его учили только механическим движениям, действиям. Однообразие и всяческие ограничения искусственно уменьшали его восприимчивость. Рабочих лишали инициативы и творчества в труде. Все делалось для создания «человека-машины» с необходимым для капиталистической системы наличием мускульной силы. Творилась оргия капиталистического принуждения.
Особо, специально внедрялись понятия — «бог», «родина», «долг», «монарх».
Шла давняя борьба с конкурирующими фирмами, например «Виккерс и К°». Чтобы победить конкурентов, владельцу завода нужно было давать продукцию еще дешевле. Для того чтобы это было осуществимо без убытка, нужно было давать все больше и больше продукции, экономя на рабочей силе.
Металлургия мира содрогалась в пароксизме безудержного производства. Машины повышали производительность. Машины упрощали труд, сокращали издержки на рабочую силу.
Станки в движении…
Станки токарные, сверлильные, расточные, нарезочные, клепальные, фрезерные, шлифовальные и прочие. Они равномерно жужжат, стучат, воют, свистят, шелестят. Станки сверкают, они красивы… Пыль, влага, ржавчина понижают производительность. Станок делает восемь сложных движений — ать-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь! Ать-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь! Ритм точен, интервал в полсекунды после пяти движений. Глаза и руки рабочих подчинены этим движениям. «Номер» стоит, ритмично взбрасывая одну руку к готовым частям, другую — к пусковой рукоятке.
«Номер» стоит весь день, исполняя обязанности придатка станка, придатка, который пока еще не заменен механизмом. Равномерный ритм восьми движений в четыре секунды — заполняет мозг, слух, нервы… Десять — двенадцать часов в сутки. Десять — двенадцать часов в сутки… Ритм беспощаден и неизменен. Он преследует «номер» даже во сне.
Машины неистово гнали людей, бездушно подчиняя их себе. Ритмично сверкали исполинские валы, шатуны, шпиндели, молоты. Люди были прикованы к машинам, как неотъемлемая часть, и напрягали все силы, чтобы соответствовать их сверхчеловеческим скоростям и сверхчеловеческой точности. Изредка вырывался чей-то вопль ярости.
Не сообразный ни с чем порядок вгонял миллионы людей в нищету и рабство..
Эксплуатация человека человеком была вопиюще жестока. Капиталисты, присваивая себе чужой, не оплаченный ими труд, извлекали из него грандиозные прибыли. Рабочим же эта прибыль обходилась, в зависимости от рода производства, в четырнадцать, тридцать пять и семьдесят пять чахоточных на сотню и от пятидесяти до трехсот увечных на тысячу человек.
В сраженьях, веденных Российской империей в XIX веке, на тысячу солдат выбывало от шестидесяти до ста тридцати человек.
Таким образом, промышленность была войной, она представала вся облитая кровью и грязью.
Какое надо было иметь упорство, волю, силу, чтобы противостоять этой системе и в конечном счете победить!
Предприятие грохотало. Дым нависал над цехами… Уголь с эстакады ссыпался в бункера высокого четырехэтажного кирпичного здания и порциями проваливался в газогенератор. Это был импортный английский уголь по двадцать четыре копейки франко-склад. Пробки в полу в газогенераторной были открыты для шуровки. Газы (химически обозначенные — СО), вырывающиеся из-под пола, где топка, окутывали все помещение. Газовщик разбивал спекшиеся массы угля. Газ выходил все сильнее.
Это был угарный газ — от неполного сгорания угля, — газ, которым отравлялись самоубийцы. Необыкновенно ядовитое действие его объясняется тем, что окись газа при вдыхании химически соединяется с гемоглобином крови, вытесняя кислород, вследствие чего кровь перестает питать организм. Газовщики были подвержены хроническому отравлению. Начальные стадии не характеризуются специфическими признаками. Поступавшие рабочие не подозревали об опасности, которой они подвергались. Постепенно появлялись симптомы отравления: тяжесть в голове, головокружение, общая слабость. У подверженных хроническому отравлению начинались расстройство пищеварения, душевная подавленность, иногда доходившая до тупости, необыкновенная бледность кожи, общая слабость, переходившая в губительную анемию.
Газовщики, тщетно стараясь не вдыхать газ, разбивали спекшуюся корку угля. Физические усилия, торопливость и нервирующее сознание опасности вызывали учащенное глубокое дыхание. Люди бледнели, задыхались, но прерывать работу воспрещалось, так как шуровка и загрузка не ждали: газ должен был поступать к мартенам точно, в определенных количествах и определенных качеств. Подступала тошнота, учащался пульс.
— Давай, давай, ребята!
Гнали «экстру»: заказ для Балтийского флота. Упавших без сознания выволакивали во двор. Единственной мерой предосторожности было бы удаление газа путем усовершенствованной вентиляции, но это не входило в расчеты дирекции, к сведению не принималось, и посему в железоделательной и сталелитейной промышленности империи десять процентов всех повреждений, травм и смертей рабочих относились к отравлению газами.
Функции рабочих были хозяином определены так: «Давать мне наибольшее количество металла, наивысшего качества, в наименьший срок, за наименьшую цену». Это внушалось, внедрялось, вбивалось безостановочно всей той практикой и теорией, которые были в то время законом на всех широтах и долготах земли.
Узкоколейка гнала к мартенам мульды[8] с ломью (скрапом) — обсечками рельсов, железной и стальной листовой мелочью, полосовой, фасонной, бракованными литниками, чугуном и известью. Вагонетки летели со свистом сквозь пар и дым.
Паровичок водил машинист. От него шел острый запах йодоформа: машинист болел, от худосочия все тело его покрылось чирьями. Для экономии он лечился сам: осторожно на ходу, в определенные часы, разматывал бинты и присыпал язвы желтым порошком. Он часто гонял кочегара за сороковкой или полбутылкой к заводскому спиртоносу. Когда паровичок стоял, машинист и кочегар, выпив и подбодрясь, пели романсы о любви… Кочегар мечтал «нечаянно» налететь на кого-нибудь из администрации и посмотреть на его «требуху». Паровичок мчался, качаясь и трясясь, поливая заросшее травой полотно жидкими теплыми струйками, пробивавшимися из краников и флянцев.
Паровичок мотался, свистел, грохотал, влетая в грандиозные коридоры закопченных строений, подскакивал на стыках и стрелках, уносился от матерщины шагавших по шпалам и шарахавшихся в сторону рабочих и, повинуясь порядку вещей, неустанно гнал мульды. В грохоте кочегар, подкинув угля, орал машинисту:
— Знаешь, как дьяк и поп с богом в очко играли? А? В очко-о! Играли, играли, дьяк и говорит попу на ухо, попу говори-ит (Эй, давай свисток!..): «А как же он, всемогущий, ежли я пойду козырным тузом, а? Чем покроет?» А поп дьяку и шепчет: «Дура, ужли он тебе хошь одного туза сдаст?» А? Охо-хо-ха-ха! Вот дьявол, а?
Оба смеялись, а паровичок мчался вперед, и у машиниста от тряски болталась на тощем животе потемневшая медная часовая цепочка, которую он носил так же, как носят машинисты царских и курьерских поездов на Николаевской дороге.
Когда паровичок ходил в дальний край завода — к пустырю и к взморью, — это называлось «поездка на дачу». Там были запахи моря, трав и цветов. Там хотелось двигаться и шутить. Там рождалось ощущенье того, что действительно есть трава, вода, воздух и вообще жизнь.
— Давай трогай, отец благочинный!
Кочегар с яростью рванул дверку топки.
— Гони лом! Мечтаешь? Не полагается.
Один раз в паровичке они нашли листок. На листке мелким шрифтом, в середине, было напечатано:
«…все средства для развития производства превращаются в средства подчинения и эксплуатации производителя, уродуют рабочего, делая из него неполного человека, принижают его до роли придатка машины… все время его жизни превращают в рабочее время, бросают его жену и детей под Джаггернаутову колесницу капитала»[9].
И добавлено, что это сказал «основоположник ученья Маркс».
Прочитали с опаской, каждый про себя, успокаиваясь на том, что читали оба. Этот листок они, прочтя, кинули в топку. Листок несколько секунд висел там в воздухе, потом, вспыхнув, растворился, исчез, погиб, но мысли о прочитанном — остались.
— А ведь верно пишут?
— Верно, только Джернаутова — это что?
— Не знаю. Валяй трогай!
Языгов осматривал цеха своего завода, проверял все фазы производства и констатировал в сотый раз поразительное несовершенство процесса — и на своем предприятии и на всех им изученных в России и на Западе.
Он рассматривал процесс с точки зрения будущих прибылей и возмущался его недостаточной продуктивностью… Владелец представил себе идеальное агрегированное оборудование, работающее непрерывно, от первой до последней стадии автоматически: от момента засыпки угля и шихты до выпуска собранного и готового для полигона орудия. В сущности, полагал он, это возможно. Человек, прошедший путь от каменного топора до заводов «Steel Corporation» и Krupp'a, сможет додуматься и до комбинированного завода-автомата.
Языгов вновь и вновь продумывал переустройства, особо необходимые в свете сложившихся за последнее время отношений с работополучателями. Статистика, за которой ой пристально наблюдал, давала следующие показатели[10]:
и по предварительным данным–1912 год уже давал до 2000 забастовок с 700000 — 800000 участников.
Предстояли огромной важности решения. Языгов предвидел враждебную инертность бюрократов в министерстве торговли и промышленности, в морском министерстве; он предвидел напор рабочих, учитывал их возраставшую силу. Но он опирался на опыт Запада, его финансовое содействие и на «великолепные» результаты последних лет, показавшие, что русская промышленность за десятилетие с немногим, несмотря на удары 1905 года, подняла доходы на шестьдесят процентов и по концентрации живой наемной силы уже превосходила Запад, уступая ему, однако, в абсолютных показателях.
Началась жестокая война за изгнание или сокращение людей опасных, требовательных и политически неблагонадежных… Система работодателей выступала против всех рабочих и каждого из них в отдельности, за производство автоматизированное, менее зависимое от живой рабочей силы, предельно ускоренное и предельно прибыльное.
А пока вся жизнь рабочих заключалась для Языгова и ему подобных в краткой формуле: «Они мне стоят четыре процента себестоимости стали». Сталь же продавалась ими значительно выше себестоимости.
Владелец покинул цеха и находился сейчас в своем рабочем кабинете, откуда были без огласки, но непочтительно вынесены все фамильные предметы убранства (фирма была основана в 1803 году) — кожаные, бронзовые, красного дерева и тому подобные. Их заменила шведская и американская мебель. По стенам висели снимки всех крупных металлургических предприятий мира, географические карты издания Главного штаба, светописные схемы, планировочные картоны. На особом столе стояли модели — «Мой завод в 1803 г.», «Мой завод в 1853 г.», «Мой завод в 1912 г.» и «Мой завод в 1935 г.». Модели были рельефны, точного масштаба и давали наглядное представление об эволюции завода — от площади в полторы десятины к тридцати десятинам и т. д. На видном месте под стеклом красовалась справка:
На каких основах зиждется производство мадрасских кузнецов-металлургов, сохранивших первобытный способ?
В их горне за 24 часа можно сплавить 200 кг руды и при расходе 200 кг угля можно получить сырой болванки около 80 кг.
Таким образом, потери металла в производстве, на что прежде всего надо обратить внимание, составляют около 150 % от всего веса годного металла. Не менее чудовищен и расход топлива, равный 250 % по весу годного металла. При этой операции занято рабочих вместе с мастером — пять человек, что дает затрату около 1500 трудчасов на тонну выплавленного металла.
По данным инженера Ritter von Schwarz'a, при производстве этого количества металла они заработают только 83 копейки, что дает немного меньше 0,7 копейки за рабочий час.
Для дальнейшего производства из этой сырой болванки подков, скоб и прочих мелочей элементарного хозяйства потребуется, по тем же данным, труд шести рабочих и четырех мальчиков, которые все вместе заработают 1 р. 29 к. в сутки. За это время из 80 кг полупродукта они получат около 42 кг всяких готовых изделий, с затратой 120 кг угля, то есть эта поделочная работа потребовала расхода топлива в 350 % по весу готового продукта.
Всего, таким образом, потребуется на производство этих изделий 320 кг угля на 42 кг изделий, что даст одиннадцати взрослым рабочим и четырем подросткам заработок в сумме 2 р. 21 к.
Несмотря на такую расценку труда, оплата рабочей силы ложится на себестоимость продукта в размере около 37 %.
Мы производим сталь, тратя почти в 50 раз меньше труда, и оплата труда ложится на себестоимость от трех до четырех процентов.
Снизу, синими чернилами острым почерком Языгова, было приписано:
Стремиться в идеале к нолю затрат при максимуме производительности.
Технический персонал завода знал эту любимую хозяином справку о мадрасских плавильщиках и кузнецах… Она была неотразима, так как являла прогресс системы воочию и блестяще парировала недовольство людей малосведущих.
В некоторых предприятиях письма сортируются служащими и рассылаются по отделам; в этом случае директора не просматривают всей почты, а ограничиваются лишь просмотром адресованных непосредственно им писем. Но Языгов считал это нерациональным. «Директорам не стоит большого труда просмотреть всю почту, — говорил он, — зато они получают полную картину работы всего предприятия. Главным же здесь является то, что от них не может быть скрыта никакая переписка, вследствие которой предприятие могло бы потерпеть хотя бы и незначительные убытки».
Почта доставляла владельцу английскую, американскую, германскую и французскую корреспонденцию.
Языгов отложил немецкий глянцевитый проспект и попросил вызвать директора. Они совещались с девяти часов десяти минут до девяти часов двадцати четырех минут. Директора раздражала необходимость изображать американского businessman'a[11], но он подчинялся, так как получал тысячу триста рублей в месяц и премиальные.
В результате четырнадцатиминутного разговора, одной телефонной справки и личных подсчетов Языгов записал в блокнот:
«Снестись с Dusseldorf'ом[12]. У них на тонну продукции была оплата живой силы в переводе на наши деньги — 63 копейки. Введение новых механизмов уменьшило оплату до 19 копеек. С амортизацией — 27 копеек. Осуществить у нас!
Послать в Dusseldorf ознакомиться…»
«Прогрессивное» мероприятие будет осуществлено. Часть рабочих окажется лишней, ненужной, обесцененной, но себестоимость продукции будет снижена. Пропорционально увеличится доход господина Языгова.
О прогрессивности процессов в металлургии думал и молодой инженер выпуска 1911 года Санкт-Петербургского Технологического института, наблюдая за посадкой лома в мартен. Мастер Прохор Андреевич, приглядевшись к инженеру, полагал, что хорошо бы снять штаны с этакого хлюста и выпороть его, а пока что тайком просматривал газетку.
Прохор Андреевич обожал чтение, преимущественно объявлений, находя в них особый вкус и разнообразие жизни. Например: «Приданое— готовое и на заказ — «Магазин Шварц» — блузы, капоты, матинэ, жабо, постельное белье, английское столовое белье, чистка и штопка настоящих кружев, приданое для новорожденных». Живут же люди! «С этого дня у вас не будет неудачных снимков! Покупайте Келерские пластинки «Электра-экспресс»! «Швейные машины Зингер продаются исключительно в собственных магазинах, рассрочка платежа от одного рубля. Остерегайтесь подделок! Магазины во всех городах империи». «Требуйте журнал «Геркулес», гл. редактор И. В. Лебедев». «Мол. массажистка приходит на дом…» Хе-хе…
Инженер присел на штабелек динасовых кирпичей, взял один в руки и пощелкал указательным пальцем. Это должно было означать, что он, молодой инженер, даже машинально проверяя качество, хочет услышать обязательный полуметаллический звук кирпича… Инженер волновался. Ужаснее всего было то, что его могли спросить, какой это кирпич, русский или импортный, а он не ответил бы на такой простой вопрос… «Держать кирпич или положить его? Вдруг этот мастер-плавильщик спросит меня?» Инженер ковырял ребро кирпича ногтем и почему-то вспомнил последнюю лекцию в Соляном городке:
«Милостивые государи, металлургия — «творяй ангелы своя и слуги своя пламень огненный» — завладела тайными египетских жрецов, алхимиков, потомков Прометея. (Любил профессор красиво говорить!) Сталь, милостивые государи, совершеннейший металл. Пойдите, милостивые государи, в Эрмитаж, это лучше, чем идти к «Медведю», или «Донону», или куда там вы ходите, и посмотрите клинок толедской шпаги, поднесенной населением Толедо государю Александру II в бытность его наследником. Клинок этот лежит с 1849 года в малой шкатулке, и умещается он там потому, что свернут в виде восьмерки! Вот какова сталь! Более полувека лежит. И клинок изумителен: стоит его вынуть — он идеально прям, пружинит, звенит…»
— Можно начинать, Аркадий Робертович?
— Гм… Начинайте, мастер… Как вас величать?
— Прохор Андреевич.
— Начинайте, Прохор Андреевич.
Инженер вновь предавался размышлениям, забыв о посадке лома:
Как делают карьеру? Что я должен сделать? Вот Чернов сидел, ждал, смотрел, изучал и открыл тайну металлургии, познал разное строение кристаллов при разной температуре — это гениальное открытие, переворот! Весь мир использовал его открытие… Может быть, и я что-нибудь открою — нечто удивительное! Вот здесь, рядом, есть все возможности. Нужен такой металл, который бы противостоял химико-механическим разрушениям при выстреле, вот и все… «Святое беспокойство!» — сказал молодой инженер, то есть я…
— Я был бы рад, Аркадий Робертович, если б вы внимательнее относились к вашим обязанностям…
Начальник цеха был встревожен: невнимание и неопытность нового инженера (близкий родственник Языгова — ох, эти родственные связи!) могли быть чреваты последствиями… Сталь требует знаний, опыта…
Сталь самых совершенных качеств можно испортить случайной малейшей оплошностью. Формы отливок могут быть испорчены малейшей примесью посторонних веществ, неудачной высотой струи; металл может, захватив воздух, забурлить, образовать массу раковин, пузырей — и принести убыток владельцу…
Но еще больший убыток может принести нарушение заводских порядков совокупными действиями наемных рабочих. Это пострашнее неопытных инженеров. Начальник цеха знал, чуял настроения в цехах и боялся их.