Приграничные губернии России пустели. С моря дули северные ветры. Ветры выли над брошенными берегами, над пустынными дюнами, мимо которых вспять, уходили поезда. Волны обрушивались на покинутые пустынные балтийские пляжи… Сгибаясь от ветра, стояли у моря лишь одинокие часовые-пограничники.
Жители брели к станциям, волоча скарб и увязая в мелком песке. Они валялись на платформах, на скамейках, на станционных столах, просто на земле среди своих узлов и корзинок, котомок, бутылей, кувшинов, чайников, цветочных горшков, среди странной путаницы нужных и ненужных вещей. Вдали урчали непонятные громы, люди внимали им и прижимали к себе своих детей в беспредельном отчаянии. Среди этих людей, лишь впоследствии названных «беженцами» (по неистребимой людской привычке к классификациям), были торговцы и менялы — вкрадчивые и жадные до барышей. Они тайком предлагали в обмен на золото — съестные припасы. Они не сразу называли цены не только из боязни быть услышанными, но и боясь услышать произнесенные вслух ими же назначенные баснословные цены. Но так как война сместила все привычные понятия, эти невероятные предложения вызывали не гнев и расправы, а покорное и грустное согласие. Женщины отдавали последнее, чтобы накормить детей.
Какие-то горячие и пылкие молодые люди — чиновники, студенты и курсистки — бегали, пытаясь что-то объяснить, кого-то зачем-то объединить, чтобы о чем-то хлопотать. Но лежавшая на земле масса понурых, усталых, притихших мужчин и женщин не откликалась. Иногда тишину сырого дня нарушал плач, чья-то бесцельная жалоба, обращенная к «всемогущему».
Молодые люди нервно спрашивали стариков и женщин:
— Что же вы будете делать? Боже мой!
Молчанье… Потом одна женщина покорно ответила:
— Умирать будем.
В надвигавшихся сумерках шумели приморские сосны, и станция постепенно погружалась во тьму. Люди боялись огня, боялись шума в предчувствии близкой катастрофы.
В запертую дверь, за которой скрылись служащие станции, стучали кулаками:
— Откройте! Откройте же!
Служащие боялись открыть, никого не желая впускать. Телеграфная лента говорила о том, что где-то еще сохраняется какой-то порядок, какая-то жизнь. Частица этого передавалась сюда, в закрытую комнату, стуком аппарата, и она, эта частица, успокаивала их. Служащие боялись, что если в их обитель ворвутся бежавшие, то все окончательно погрузится в хаос, неизвестность, страх… Нарушится последний намек на «порядок».
За дверью кто-то рыдал и умолял взять ребенка… Кто-то кричал во тьму:
— Убийцы, мерзавцы! Сволочи! Слышите?!
Неведомо откуда пришли, гремя сапогами, отставшие от эшелона запасные. Они засветили ручной фонарь и сели. В его рыжем свете они запели:
Славна-ая морря, Священный Байкалл, Славный каррап, Амуллевая бочька-а…
Сибирская песнь стенала в тускло освещенном, набитом людьми помещении. От пришедших шел тяжелый сивушный дух… Они звали женщин:
— Эй, тетка!
— Милка, чего хошь проси, только иди к нам!
К запасным тихо подошла женщина. Здороваясь, она протягивала мужчинам руку лопаточкой.
— Пей, Лиза, или как тебя?!
Женщина выпила, не закусывая, и прикрыла рукой рот с обнажавшимися при улыбке деснами. Запасные тоже приложились и снова запели и застучали каблуками.
В дверях показался жандарм. Он поморщился и приказал:
— Уйдить отседа. Ну!
— Господин дандар… За верцаряотечество! Немца бить едем.
Жандарм, нашедший возможность действовать, возможность, возвращавшую ему, хоть ненадолго, подобие внутреннего равновесия, повторял:
— Уйдите.
Запасные покорно встали и, пошатываясь, ушли. Женщина уныло побрела за ними.
Приграничные губернии России пустели.
Для сведений Санкт-Петербургского телеграфного агентства, умещавшихся в начале дня на сантиметровых полосках телеграфной ленты, к вечеру едва хватало места в витринах газет.
«Германия объявила России войну» «Всеобщая мобилизация»
«Бои у Белграда»
«В эти роковые часы»
«Нам угрожают»
«Мы должны»
«Мы должны»
И люди, толпясь у витрин, сами не замечая того, повторяли: «Нам угрожают», «Мы должны…»
Газетчики наводняли улицы, выкрикивая названия монархических, кадетских и прочих газет:
«Новое время»
«Речь»
«Биржевые ведомости»
«Петербургский листок»
«Петербургская газета»
«Вечернее время»
«Газета-копейка»
Толпы окружали газетчиков… Напор был стремителен — каждый требовал «свою» газету, к которой он привык, взгляды которой отвечали его взглядам; но скоро все с удивлением обнаружили, что газеты повторяют всё одни и те же слова:
«Многострадальная Сербия взывает о помощи»
«Нам угрожают»
«Мы должны» и т. д.
Редакторы газет охрипшими голосами долбили по телефону своим сотрудникам:
Сообщить, что армии уже победоносно идут вперед, и уверять всех, что: «В победе уверены все».
Сообщить, что: «Мы снабжены всем». Перелистайте-ка «Биржевые ведомости» и найдите мне статью Сухомлинова.
Сообщить, что: «Попран нейтралитет малых стран». Валяйте о Сербии, — найдете у Брешко-Брешковского, в «Ниве», в «Аргусе».
Сообщить, что: «Противник нуждается в припасах» или в амуниции, справьтесь…
Была одна маленькая петербургская газета Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) — «Правда». Только она сумела бы объяснить испуганным и сбитым с толку людям истинную суть происходящих событий, но она была, в предвидении этого, поспешно закрыта царскими чиновниками.
Если бы не этот произвол, то, очевидно, в «Правде» в то время были бы напечатаны следующие строки обращения ЦК РСДРП (большевиков)[62]:
«Европейская война, которую в течение десятилетий подготовляли правительства и буржуазные партии всех стран, разразилась. Рост вооружений, крайнее обострение борьбы за рынки в эпоху новейшей, империалистической, стадии развития капитализма передовых стран, династические интересы наиболее отсталых, восточно-европейских монархий неизбежно должны были привести и привели к этой войне. Захват земель и покорение чужих наций, разорение конкурирующей нации, грабеж ее богатств, отвлечение внимания трудящихся масс от внутренних политических кризисов России, Германии, Англии и других стран, разъединение и националистическое одурачение рабочих и истребление их авангарда в целях ослабления революционного движения пролетариата — таково единственное действительное содержание, значение и смысл современной войны»[63].
Обращение это было опубликовано лишь 1 ноября 1914 года в Женеве, в газете «Социал-Демократ».
Пропаганда войны в империи принимала грандиозные масштабы. Прессе вменялось в обязанность убеждать людей в том, что каждый из них — защитник и спаситель царя и отечества. Каждая буква газет угрожала врагам… «Тевтоны, сеющие бурю, сразит вас грозный ураган». Ошалевшие читатели недоуменно повторяли:
— Ураган!
— Ураган?
— Ага, ураган!
Столицу и страну наводняли ложными сведениями и «квасно-патриотическими» воплями…