Как всегда, благоухали июльские цветы в собственном его величества Царскосельском парке, и, как всегда, вокруг них жужжали собственные его величества пчелы.

На низком каменном постаменте, у полосатой бело-черно-оранжевой будки стоял, как то положено по расписанию караулов Царскосельского гарнизона, часовой. Пот медленно стекал из-под околыша к вискам солдата… Благовонная жара… Пчелы гудели, и слышался часовому в гудении пчел голос его взводного:

«Божже упаси что сделать на царском посту не так. Счастья не видать всю жжизнь. Что есть часовой? Часовой есть всякий нижжний чин, поставленный на пост с ружжьем. Жжиззнь его есть неприкосновенна, и если жжиззни его и посту угрожжают — коли штыком или стреляй, а если нужжда приспичила, не выззывай раззводящего, потому в почетном карауле, терпи. А что если тебе, допустим, командир роты или дажже полка пожжелает за лихой вид пожжаловать на чай? Не брать, не брать, не брать! Согласно устава. А как вы ззнаете отдание чести? Ты есть одиночный постовой часовой. Мимо тебя идет ззнатное погребальное шествие, сопровожждае-мое военной командой, тогда отдай честь по-ефрейторски и провожжай глаззами шествие. А если есть простое погребальное шествие, делай только скорбный вид — честь не полагается. А теперь мимо тебя идет гражжданский сановник, и на нем одета лента или цепь святого Андрея Первоззванного. Стой! Какой, скажжи, цвет на этой ленте? Голубой. А где голубой цвет ты видишь прежжде всего? В первом случае на груди своего вззводного. Ты видишь на моей груди на оззначенной голубой ленте высочайше пожжалованную медаль в честь двухсотлетия Гангутского боя. Запоминай! Иззничтожен был в этом бою шведский флот. А как вышеуказзанному сановнику честь отдать на посту? Опять по-ефрейторски. И божже упаси ззачем сойти с поста. Стой как зза-каззанный. Если не соображжаешь, как честь отдать, можжет чин малый, всегда отдавай полной мерой. Лучше перекланяться, чем недокланяться. Коло будки стоять будешь — помни: касаться ее левым локтем и равняться с ее передней стороной. Высочайшие особы и ззнатные лица гулять будут — увидишь с собачками прогуливаются. Собачка как пока жжется — коси глаззом…»

Солдат стоял, внимая жужжанию пчел, и не мигая, сжимая челюсти, терпел укус собственной его величества пчелы, ибо не дозволено шевелиться и оных пчел отгонять, дабы движением руки не выказывать вида непристойного в почетном карауле.

Из дальней аллеи выбежала собачка неизъяснимой и совершенной белизны. Затаив дыхание, командуя про Себя, солдат, кося глазом, вскинул двумя движениями винтовку по-ефрейторски на караул и одновременно повернул голову в сторону, откуда должен был выйти царь.

Солдат на мгновение поднял глаза, и показалось ему, что небо было цвета андреевской ленты.

Собачка пробежала мимо…

Аллея, в которой чудилось солдату нечто грозное, была той же, какой и была до того, как по ней пробежала одна из царскосельских собачек…

Часовой медленно возвращал спокойствие неровно бившемуся сердцу, и глаза его вновь различали мир: небо уже не сияло голубизной андреевской ленты, а стало обычно голубым, громадный сад попрежнему темнел кронами зеленых лип.

Часовой опустил двумя движениями винтовку к ноге и незаметно стряхнул капли пота.

Пустынный парк благоухал.