Часть команды сегодня увольняют на берег.
Дудки:
«Гуляющие, во фронт!»
Отправляющиеся на берег нащупывают в карманах деньги для покупок, спрятанные в платках или потертых кошелях.
Все одеты в чистейшее, подбриты, руки и шеи помыты. По шеренге ходит шкура Храмцов, и все трепещут. У него злая привычка: подойдет к матросу и, чтоб задержать его, теребит и крутит крючки и пуговицы сильными пальцами, приговаривая с ласковой досадой:
— Эх, братец! Плохо пришил… Скажи спасибо, я заметил. А то и потерял бы на бережку. Беда была б.
И отрывает пуговицу.
— Ай-ай-яй… Ну, дуй скорей, пришей…
Потом скучный идет дальше по шеренге.
Повадки шкуры известны, и у матросов наготове нитки и иглы. Пуговица мгновенно прихватывается на месте туго-туго, и матрос мчится к шлюпке.
Шлюпки и катера отваливают! Шлюпки и катера идут к берегу! Бьются матросские сердца! Сидят команды — свой к своему: унтер-офицеры отдельно, кочегары отдельно (нижняя команда с верхней не всегда в ладах), писарье и баталеры отдельно. Все кучками по чинам и по службе — как полагается.
Матросы, наконец, доставлены с корабля на берег и торопливо бегут по своим делам. Времени дается немного. Надо успеть приобрести все, что намечено, и поразвлечься.
За месяц объекты приобретения были уточнены, деньги за непитое рассчитаны, и теперь нужно лишь успеть купить необходимое. Непьющие спешат. Минуя Николаевскую и другие улицы, по которым ходит чистая публика и где нельзя появляться матросам, они сворачивают на тихие, малолюдные и темные улочки, где магазинчики и лавочки малы, но уютны. Там матросов ждут.
Пьющие заходят к селедочнице Кате и кладут перед ней шесть рублей.
— На все, Катя, духом!
Катя набрасывает платок и летит за водкой. Все в полном порядке…
В первый год службы матрос вливает в себя четыре ведра водки — по чарке в день, по трети ведра в месяц. Он привыкает к водке, и на второй год одной чарки уже мало, он проглатывает водку, почти не ощущая ее вкуса. Тогда матрос бросает пить чарку, делается «непьющим» и терпит до получки, мужественно подавляя все соблазны. Дождавшись увольнения на берег, «непьющие» матросы идут в темные улочки Кронштадта к друзьям жизни своей — и за весь месяц, за все свое терпение напиваются сразу досыта…
Селедочница Катя мчится обратно с полной кошелкой. Выкладывает на стол шотландские селедки с маринованным луком, картофель отварной с постным маслицем и грибки.
— Не предупредили, голуби, уж я бы…
— Ладно.
Катя зовет соседок — вдов матросских. Двери и окна наглухо задраиваются.
Пьют матросы и вдовушки чинно. Родные ведь, кронштадтские! Вдовушки выпьют, вместо закуски рот ручкой прикроют, улыбнутся. Чудо-бабы, флотские бабы, не бабы, а ах-бабы!
Вино играет, оживляет воображение усталых матросов. Они стараются развлечь своих подруг:
— Канечно, мадамы, если в заграничном плаванье, то мы по уставу, статья двести восемьдесят четвертая, между прочим, пьем французскую водку и так называемый коньяк и ром. Из расчета опять же, конечно, сорок градусов. Изготовляют, бывает, и грог. Но я вам расскажу, мы были в Пирее, и, канечно, на берегу нас угощали. Русским везде уважение. Угощали так называемой «мастикой». Это их водка. Канечно, мы по стаканчику, второму, третьему, но мы в порядке. Что же для нашего брата три стаканчика? И, канечно, вечером на корабль. С побудки утром, канечно, пьем чай — и тут феномен! Феномен — это физицкое явление. Явление происходит на глазах — полное внезапное опьянение. Ваше здоровье! Да. С утра — внезапно!
Женщины слушают многие годы подряд эти незатейливые, одинаковые истории, но, желая порадовать матросов, проявляют живейший интерес:
— Господи, твоя воля!
— Так точно. Что же оказывается? Оказывается особое свойство: при влитии в какую-либо персону новой жидкости — хошь чаю — мастика эта, их водка, канечно, опять получает свое действие и производит новое опьянение.
Вдовушки сочувственно ахают…
Матросы пьют, и кавалерская вежливость их постепенно иссякает.
Матросы умолкают… Вспоминается сразу вся их горькая жизнь, хлещут все обиды и отравляют даже пьяную радость. Они рвутся на улицу и шлют кому-то во мглу свои проклятья…
— Голубь, Костенька, милый, што ты!.. Господи, да услышут…
— Ванечка, не кричи, родной… На — выпей.
Женщины торопятся их запоить, приласкать, чтобы удержать людей. Куда такой пойдет? Женщины были молоды, любили и голубили бравых матросов в пятом году. Повешали, постреляли товарищей за бунты, утопили у Лисьего Носа…
Бушуют матросы, стены трясутся в хибарках Кронштадта.
— У-у-У — Шкура!.. Я ттебе ччесть… отт-ддамм…
Кулаки крошат стекла. Вдовушки покорно утирают, убирают. Мужья их такими же бывали. У одной с «Сисоя Великого», у другой утонул в японскую войну… Женщины знают, чем взять матросов, как их успокоить, и, подсев поближе, заводят печальную песнь. Матросы слушают ее, поникнув головами и роняя соленые крупные слезы. Женщины поют и сами проникаются отчаянною горестью. Они поют еще заунывнее, еще горше. День сегодняшний не принес и не принесет ничего светлого, как и все за последние годы прожитые ими дни. Ничего не сделаешь…
Вышли на улицу матросы, истекают короткие часы их гулянки. Идут озорные, лихие. Глаза шарят по пустым улицам. Летят камни…
— Все перебьем…
Полиции не видно. Зачем беспокоиться — пошумят и прекратят. Это же флот между собой, так сказать, на почве пьянства и ничуть не противозаконно.
С рейда доносится орудийный выстрел. Конец гулянке!
Шатающиеся, оборванные, но присмиревшие идут к берегу — на шлюпки и катера — матросы. Их доставляют на корабли, где веками выработались точные способы приемки и усмирения пьяных.
«Пьяных во фронт не ставить, а немедленно отсылать спать. Для усмирения бушующих употреблять людей равных с ними званий, чтоб к буйству не прибавилось проступков, оскорбляющих честь господ офицеров. Особо бушующих связывать, что не вредит здоровью, и класть на вольном воздухе под мокрый брезент для вытрезвления. Если пьяный имеет желание нанести вред — приковать его на баке. В особых случаях — бить мокрыми швабрами».
На корабле расставшихся с берегом матросов опять охватывает приступ отчаянности. Они пытаются крушить броню, проклинают встречающих унтеров. К ним, бывало, присоединялись и трезвые. Симулируя опьянение, трезвые матросы пользовались возможностью почти безнаказанно поносить неприкосновенные понятия, ибо с пьяных взыскивалось по обычаю со «смягчением вины».
Шкуры волокут на бак грязных, усталых от криков и борьбы людей и швыряют на отсыревшие от росы доски.
Трезвеющие матросы копошатся, беспомощно что-то бормочут и, обессиленные, засыпают вповалку.
На палубу поднимается истинно трезвый, подлинно непьющий кочегар Алексеев. Он подходит к вахтенному начальнику:
— Васокродь, дозвольте доложить.
— Говори.
— Васокродь, на берегу сунули. Так что против закону.
Вахтенный начальник вскрывает протянутый пакет. Враждебные, чуждые, странные, далекие, запрещенные слова. Прокламации!
— Молодец, Алексеев!
— Рад стараться, васокродь!
Кочегар Харитонов идет, не оборачиваясь, мимо, но замечает все, что происходит. Идет и ничего перед собой не видит — в глазах темно… Алексеев провокатор! Алексеев предатель! Алексеев выдал!
Харитонов спускается в кубрик. В кубрике влажно и душно. Тяжелый запах. Многие уже спят.
Алексеев входит в кубрик и, раздеваяясь, шепчет Харитонову:
— Шкура следил… Отрава сучья… Пришлось половину прокламаций для виду отдать. «Спасибо» заработал. Под бирку надежности работаю… Остальное в кальсоны спрятал. Пойдем в гальюн.
В гальюне, прислушиваясь ко всем шорохам, один отдает другому часть оставшихся тоненьких листков. Харитонов возвращается в кубрик один… Так вот в чем дело? А если?.. А если?.. Да нет! Свой! А если?.. Ну, молчать надо да глядеть.
Кронштадт.
Белая ночь. Солнце заходит, а заря не темнеет с вечера до утра и небо — серо-розового цвета.
Штиль. Вода на взморье, как на реке в затоне. И ноют над взморьем комары с окрестных болот Ингерманландии. Каждые полчаса бьют склянки — ушло из жизни полчаса. Третий век у острова Котлина на судах склянки бьют одинаково, и часовые недвижны в крепости, и уходит, уходит в печали жизнь этой крепости, наименованной матросами — Сахалин.
Эскадра стоит на рейде.
По уставу морскому флагманы и командиры содержав корабли постоянно в совершенной исправности, поддерживая неослабно строгую военную дисциплину и прилагая всемерные старанья, дабы подчиненные обретались в благополучии.
И всеподданнейший отчет морского министерства за истекший 1913 год говорит о многих стараньях, приложенных к тому, чтобы российский императорский флот был в состояний поддержать честь имени империи Российской и достоинство своего флага. А именно:
«Численное состояние нижних чинов российского императорского флота по отдельным флотам и береговым учреждениям за истекший 1913 год согласно ведомостей номер первый, восьмой, второй и третий всеподданнейшего отчета за истекший отчетный 1913 год указует сорок семь тысяч триста семь человек. Из вышеозначенного числа за истекший отчетный 1913 год — шестнадцать нижних чинов предано смертной казни через повешенье и шестьсот восемьдесят нижних чинов заключено в военно-исправительную тюрьму. Сто шестьдесят пять нижних чинов исключено со службы по лишению званья по суду. Двадцать семь нижних чинов исключено со службы по причине самоубийств. Сорок три нижних чина исключено со службы по причине преждевременной смерти при различных обстоятельствах: утонувшие, смерть на работе и ученье и так далее. Сто сорок девять нижних чинов исключено со службы по причине смерти от болезней. Двадцать четыре нижних чина исключено со службы по причине сумасшествия. Тысяча сто пятьдесят семь нижних чинов уволено со службы по причине получения инвалидности. Четыреста девять нижних чинов находятся в бегах, и сто девять уволено со сверхсрочной службы в дисциплинарном порядке. Итого, по ведомости номер три всеподданнейшего отчета за истекший отчетный 1913 год, указующей изменения в составе нижних чинов, — имеется убыль. Сие надлежит почитать за естественное очищение флота, сколь бы печальны ни были потери».
И эскадры, очищенные от неблагонадежных и негодных по болезни нижних чинов, стоят великолепные, на страх врагам на рейдах империи: Кронштадтском, Ревельском, Гельсингфорсском, Либавском, на Севастопольском и Тендровском, на Бакинском, на Владивостокском и Хабаровском.
Эскадры стоят на рейдах, и вид у эскадр молодецкий.