После обеда отдыхает и. кочегарный кондуктор Храмцов.
Каютка у него душная. Он снял китель и с карандашом в руках прикидывает:
— Значит, по табели окладов, выходит мне жалованья триста шестьдесят рублей в год, за выслугу добавочно — сто восемьдесят, морского довольствия — тридцать; в заграничном плавании — все тридцать семь рублей, а то и пятьдесят, квартирные в Кронштадте — сто пятнадцать рублей; если в Питер перевестись — квартирные сто пятьдесят четыре рубля двадцать пять копеек. Надо перевестись бы, хотя тогда морское довольствие долой, но все выходит больше на девять рублей двадцать пять копеек. На поддержание одежды пятьдесят рублей в год, потом, может, какая командировочка набежит — положим по сорок пять копеек кормовых в сутки и по целковому прогоны — пассажирские; какие беспорядки случатся — добавочные за усмирение матросов, положим, по полтиннику… Жить можно… Сосчитать теперь, сколько мне служить до отставки… Уже вышло десять лет сверхсрочной, до пенсии еще осталось десять лет. В тысяча девятьсот двадцать третьем году получаю пенсию и иду в запас… Перед запасом надо бы перевестись куда-нибудь. Выбрать куда бы поехать. Подальше конечно, — получишь тогда большие прогоны… При отставке, значит, высочайше пожалуют званье потомственного почетного гражданина…
Храмцов сидит, выписывает из памятной книжки Морского ведомства все номера статей и параграфов о службе кондукторов и сверхсрочных, о льготах. Сводит в столбики цифры, подсчитывает… Сладкое занятие! Человек семнадцать лет служит, еще десять вытянет. В соку ведь еще — всего сорок восемь лет будет. Заведенье откроет, понятно, во Владивостоке, город знакомый… Расходы надо поменьше делать, деньги на книжку сполна класть — шесть процентов!.. «Вот уже скоко рублей набежавши за службу, учитывая наградные за секретные сообщения начальству».
Храмцов вспоминает, что время уже идет к «ученью». Пора. Он медленно идет по коридорам и палубам, сверлит глазами матросов, поправляет на ходу, если что не так. Спустился к кочегарам. У кочегаров в кубрике кто-то читает внятным и тихим голосом. Застыл Храмцов, подслушивает:
— «Офицеры разнятся от нижних чинов по общественному положению и по служебному. Матрос происходит из низших слоев населения, мало развитых и бедных, офицер же принадлежит к более привилегированному сословию». Вот как пишут…
«Стой! Куда гнет? Куда гнет? — Притаился Храмцов: — Все надо сначала узнать: кто что скажет, а потом уже брать».
— «Между обоими существует пропасть от рожденья, трудно переходимая как с той, так и с другой стороны!» Да… А может, это и не так, братцы? От бога все равные родимся… Да… В последнее время установилось даже прямо-таки враждебное отношение мужика к барину и нижнего чина к начальству…
Храмцов вне себя: «Ах, стервец!..»
— Бывают редкие случаи, когда нижний чин уважает и любит начальника как такового, но он никогда не будет считать его своим и будет бояться доверять ему свои сокровенные мысли, боясь осуждения.
— Эт точно.
— В отношении службы: матрос отбывает повинность, а офицер есть представитель ненавистной нам власти, заставляющей нас служить, и поэтому офицер в данном случае представляется как угнетатель.
— Что и говорить — твоя правда…
Храмцов аж побелел: «Ах ты, сукин сын… агитатор!» Он спешно разыскал одного из своих «доверенных» и приказал ему:
— Беги в кочегарку и не выпускай из кубрика никого. Понял?
— Так точно.
— Ни души!
И бегом к старшему офицеру. Стук-стук в каюту.
— Войдите.
Вошел. Каюта — игрушечка: на письменном столе два вентилятора гудят, прохладно, стоит сифон содовой воды.
— Васокродь, агитатора накрыл. Читает!
— Где, кто?
— Вс… вслух читает… Офицера — извините, васокродь, так и читает — угнетатели, заставляют служить… Нельзя, говорит, доверять им…
— Ах, каналья!
Старший офицер схватил фуражку и бросился в кубрик… Храмцов за ним. Подбежали. Матрос стоит, караулит.
— Никто не уходил?
— Никак нет, васокродь!
Прислушались.
— Теперь поутихло во флоте, но это временно. Успокоенья, конечно, нет…» Ведь так, братцы? Настроение нижних чиной вполне зависит от политических течений в народных массах… Куда, значит, народ пойдет, туда и нам…
— Против народа не пойдешь!
Разом старший офицер и Храмцов вошли в помещение. Команда, как полагается:
— Стать смирно!
— Чем заняты?
— Вот Алексеев читает, васокродь.
Алексеев держал книжку в зеленой обложке. Старший офицер вырвал ее! Глянул… Что? Как? Обложка, а на ней: Вице-адмирал светлейший князь А. А. Ливен. «Дух и дисциплина нашего флота». Второе (посмертное) издание. Издание Морского штаба. СПБ… Не подделка? Перелистал. Нет, подлинная книга… С портретом светлейшего. Сам вице-адмирал… Фу-ты черт!
— Алексеев, где взял?
— Так что в магазине… С уступкой, держанная.
Стоит смирно.
— Зачем?
— Интересуюсь, васокродь. В книжке вот указано — как к лучшему наладить и как что.
Тихий стоит Алексеев, спокойный. Формально не придраться: читает книгу начальника Генерального морского штаба. Старший офицер ко всем:
— Он вам тут ничего «такого» не говорил?
— Никак нет, васокродь.
Храмцов вставляет:
— Дозвольте, васокродь, они тут от себя говорили, что нет, мол, доверия господам офицерам.
— Говорили?
Отвечают как один:
— Никак нет, васокродь. Ослышавшись господин кондуктор. Мы что в книжке написано слушаем.
Старший офицер круто повернулся, книжку забрал и вышел из кубрика. В коридоре он недовольно сказал Храмцову:
— Вам нужно быть повнимательней.
— Виноват, васокродь.
— Так получается черт знает что!
— Виноват, васокродь…
— За Алексеевым понаблюдайте.
— Есть, васокродь.
— Как он вообще?
— Матрос был исправный… Самому невдомек… Вот теперь разве…
Старший офицер вызывает ротного командира:
— А что за тип Алексеев? Храмцов доложил, что он агитирует матросов.
— Простите, Николай Григорьевич, этот Храмцов просто дурак. Алексеев исправный, тихий, смирный матрос. Ни в чем ни разу не замеченный. К чтенью он дейставительно имеет склонность, но читает священное писанье и дозволенные книги.
Старший офицер успокоился.
Ротный отправляется в свою каюту п на всякий случай вынимает из несгораемого шкафа папку с личным делом Алексеева. «…Имеет двух братьев, один из них токарь на Ижорском заводе, религиозная сестра» и т. д.
Сведения эти помогали офицерам судить о внешних причинах, влиявших на поведение вверенных им нижних чинов, но, несмотря на все сведенья и ухищренья начальства, невозможно было изолировать даже закабаленных на кораблях матросов от влияния бушевавших на берегу рабочих забастовок. Революционные идеи вторгались всюду, обнажая противоречия, колебля привычные «законы и правила», провозглашая свои и борясь с тем, что было органически чуждо основным человеческим потребностям. Людей захватывала эта справедливая борьба, и они шли на нее, даже если она была смертельно опасна.
Ротный вызывает Алексеева.
— Честь имею явиться, васокродь!
— Алексеев!
— Есть, васокродь.
— Почему ты книгу читал?
— А я, васокродь, все читаю. Прямо тянет… А тут, вижу, книжка флотская, про нас. С уступкой, держанная. Кабы новая, дорогая, не взял бы, деньги у нас какие…
— Что же ты вынес из нее?
— Как изволите говорить?
— Что же ты понял из чтения?
— Про дисциплину. В чем какие грехи. Какие новые порядки должны быть.
— Ну, какие?
— Справедливые, чтоб команда довольная была.
Ротный благожелательно поглядывает на смирного «искателя правды»…
— Ну, иди, Алексеев.
— Счастливо оставаться, васокродь.
Идет Алексеев в гальюн. Там уже ждет его кочегар Харитонов. Харитонов тихо спрашивает:
— Ну?
Алексеев шепчет в ответ:
— Застукали. Шкура эта Храмцов донес. Таскали. Святого, дурака изображал. Всем, мол, что положено для пользы дела, интересуюсь, все читаю.
— Не подозревают?
— Нет… Но книжку отобрали для проверки. Придется теперь на евангелии работать.
— Вали.
— Т-с… Идут, — и пошли товарищи обратно, в кочегарку.
Что ж делать — действовать надо! Все годится, что в дело сгодится, а дело большое — Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков) через Санкт-Петербургский комитет ведет на флоте работу.