При жизни Всеволод Вишневский был известен преимущественно как драматург; его ранние очерки, составившие несколько небольших сборников, были изданы в конце двадцатых годов и с тех пор не переиздавались; несколько опубликованных им рассказов были напечатаны в журналах как отрывки задуманного цикла «Матросы». Но весь цикл писатель закончил лишь в 1940-м году и не успел полностью его опубликовать. Только недавно, уже в посмертном собрании сочинений, мы познакомились с Вишневским — прозаиком и смогли увидеть, как влекла его работа над прозой, как необъятно-широки были его творческие планы и как велика была мера взыскательности, с какою подходил он к осуществлению этих, годами вынашиваемых и непрерывно корректируемых планов.

Записные книжки Вс. Вишневского, к которым он обращался каждый день, хранят сотни записей, не только излагающих замыслы прозаических произведений, но и представляющих собою ценнейшие свидетельства самого отношения писателя к труду прозаика, — отношения бескомпромиссно-ответственного, неуступчиво-требовательного, до жесткости взыскательного и страстного.

Вот одна из этих многочисленных записей. Она сделана в новогоднюю ночь, в канун наступающего 1935 года, когда писатель наедине со своей записною книжкой размышлял о том, что им сделано, и ставил перед собою новые задачи.

«Тянет к прозе», — записал он тогда. И тут же, словно в споре с собою, словно сдерживая себя и себе возражая, попытался определить, чем именно является проза для художника слова: «И в то же время: она же жизнь, душа, тайны! Нести всё напоказ? Можно ли? Нужно ли? Как в сущности странно и трудно в литературе. Внутренне зрелею, и вместе с тем — переходность. Кризисно очень: справлюсь ли с прозой? А внутри новые и новые главы, образы, мысли, углы освещения эпохи, — новые в сути, а уже не в поиске формы, как было в 1930–32 годах…»

— Очень характерная запись. И удивительно верно в ней сказано, что зрелость, пришедшая к художнику, отнюдь не облегчает его труда; напротив, она увеличивает его взыскательность и заставляет решать новые, всё более трудные и сложные задачи. Как часто в критических статьях мы встречаем привычные слова об «уверенном мастерстве» писателя! И как редко раскрывается, — с тою наглядностью, с какой раскрыто это в записи Всеволода Вишневского, — сколько сомнений, внутренних споров, напряженных поисков скрывается в действительности за этим «уверенным мастерством»!.

Последняя фраза этой записи — о новых главах, углах освещения эпохи, об углублении «в суть», — относится к работе над эпопеей «Война». И оборачиваясь на пятилетье назад, сравнивая свой нынешний труд с поисками 1930–1932 годов, писатель говорит об одной и той же рукописи, над которой не прекращал он работы на протяжении всех этих пяти лет.

Первые замыслы романа-эпопеи были сформулированы Вс. Вишневским еще осенью 1929 года. Два года спустя, в день 14-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, на страницах «Литературной газеты» были опубликованы ответы большой группы советских писателей на вопрос, заданный редакцией: «Что вы дадите к Пятнадцатой годовщине Октября?» Среди ответов, напечатанных 7 ноября 1931 года, был также и ответ Всеволода Витальевича Вишневского;

«Дам «Войну», — отвечал он. — …Отзывы Максима Горького и Теодора Драйзера о «Первой Конной» и их совет взяться за новую большую тему — подвинули меня.

…Каждый понимает, что в двух — трех десятках строк, да еще автору, трудно что-нибудь сказать о произведении в 35–40 печатных листов, являющемся результатом двадцатилетних военных и политических наблюдений. Книга покажет Россию 1912–1917 годов…

Форма? Не установленная критикой. Форму устанавливают художники (в форме: война — борьба — полемика с нашими противниками в области искусства, философии…).

Объем указан. Готовность на 3 ноября 1931 года — 75 процентов. Работаю два года. Заготовки дальние…»

Вишневский и этот свой анкетный ответ писал с тем особым, свойственным ему лаконизмом, где за отрывочными словами коротких фраз ощущались напряженные творческие раздумья, упорные поиски, непрестанная работа мысли художника. Здесь он говорит о поисках формы; пять лет спустя, встречая за письменным столом Новый год, он запишет свои мысли о необходимости искать «новое в сути», справедливо отмечая это как примету зрелости. Несмотря на то, что в 1931 году автор считал свою работу на три четверти выполненной, он не завершил ее, как предполагал, год спустя. Планы книги изменились, расширились. В огромном количестве сохранившихся в архиве писателя планов, черновиков, выписок из множества исторических и статистических трудов отразилось непрерывно продолжающееся обдумывание содержания и формы книги, которая, по замыслу писателя, должна была духовно вооружить советских людей в преддверии надвигавшейся новой войны.

В январе 1933 года он записал на подвернувшемся под руку отдельном листе бумаги свою неотступную мысль:

«Сейчас, работая над «Войной» — неровно, внутренне, «подоплечно», — я все время 'опасаюсь: успею ли? Опасность войны прокатывается шквалами: 1923, 1927, 1930, 1932. Наиболее близка, вероятно, война сейчас».

Это ощущение непосредственной военной угрозы возникало у Вишневского в связи с активизацией германского фашизма. Писатель с неослабным вниманием следил за событиями в Германии, и уже со времен первых фашистских путчей двадцатых годов распознал под истерической демагогией Гитлера и его приспешников то отравленное оружие, которое сможет быть использовано капитализмом в его борьбе против пролетарского революционного движения. Приход фашизма к власти при поддержке крупповского капитала и реваншистской прусской военщины Всеволод Вишневский оценил верно, и, как художник, неразрывно связывающий свой литературный труд с жизнью советского общества, он сразу же вывел для себя из этой оценки новые, наиболее острые творческие задачи.

В бумагах 1935 года мы находим такую запись:

«Война» — поэма истории. Надо драться… Я должен. Должен!.. Если осталось полгода, год до новой войны, надо успеть!»

Но стремление закончить начатый роман скорее не должно было, не могло ослабить требовательности к качеству книги. Взыскательное чувство ответственности за свой литературный труд было присуще Вишневскому в чрезвычайно высокой степени. Писатель вновь и вновь возвращался к рукописи «Войны», отделывая, оттачивая главы, вводя новые линии и углубляя первоначальный замысел. «Сколько за шесть лет упорных исканий! — писал он в октябре 1935 года. — Дотронулся до «Войны», и все беспредельно развилось… Это суть моей работы, мой «жизненный подвиг» — проза…»

В 1936–1937 годах Вишневский много ездил по Европе. Он был в сражающейся Испании и почти все время, проведенное там, пробыл на передовой линии, в рядах сражающихся республиканских батальонов. Незадолго перед тем на экранах Мадрида и Барселоны, на полевых бивуаках республиканских частей демонстрировался русский фильм, снятый по сценарию Вишневского, — «Мы из Кронштадта». В газетных рецензиях, в многочисленных выступлениях и письмах бойцов, смотревших фильм, говорилось о том, что героическая кинопоэма о революционных балтийцах несла зрителям Испании, поднявшейся на трудный бой за права народа, не только эстетическое наслаждение; фильм учил тому, как надо сражаться против угнетателей и эксплуататоров. И это-то свидетельство было для Всеволода Вишневского самым дорогим. Он и от прозы своей стремился добиться того же. Он считал, что благородная роль искусства, труд и цели художника в том именно и заключаются, чтобы дать народу не пустые, красивые игрушки, но оружие, необходимое в борьбе за счастливое будущее человечества. Выступая в Париже с трибуны Второго международного конгресса писателей, Всеволод Вишневский говорил:

«Опасность войны надвигается все ближе… Судьба может сделать так, что всем нам придется вновь встретиться на фронтах. Еще более укрепим себя идейно, профессионально, технически и физически для грядущей борьбы. Поставим себе целью влить в наши ряды новые сотни новых друзей, писателей мира. Двинем в ход наши новые книги, поэмы, фильмы… Не будем терять ни одного дня!»

Возвратившись из длительной поездки за рубеж, вдохнув насыщенный тревогой воздух предвоенной Европы, писатель с особым рвением принялся за окончательную доработку «Войны». Однако ему не удалось целиком отдаться этой работе. Обширной и трудоемкой была общественная работа, какую вел в ту пору писатель: и журнал «Знамя», и оборонная комиссия Союза писателей создавались в значительной мере благодаря энергичной инициативе Вишневского; он работал и в редакции, и в комиссии много и увлеченно, читал огромное количество рукописей и вел с авторами обширную переписку, не делая различия между опытными писателями и молодыми, относясь к труду тех и других с равной мерой взыскательности и заинтересованности. К тому же, кроме романа «Война», ему нужно было в то время заканчивать роман-фильм «Мы, русский народ». Наконец, тогда же ему было дано поручение, которое не могло его не увлечь: Вишневскому поручили создать сценарий для фильма о Первой Конной — «В 1920 году».

Но в эти дни напряженной работы он записывал в своем дневнике: «Все время о «Войне» думаю…»

Десятилетний труд над книгой завершен был почти целиком Только в 1939 году. Однако писателя, по всей вероятности, не удовлетворял финал книги, и он продолжал искать заключительную главу, которая должна была, видимо, последовать за главою «Возвращение каторжан». Вскоре он записал;

«Финал «Войны» найден! Ура! Идет вал: штурм Зимнего. (Силы неизмеримые.) Убитый (матрос) улыбается. Это улыбка в века — Архимеду. Точка опоры найдена!..»

Такой финал был одновременно и реалистическим, и полным большого философского смысла (победоносное движение революционных масс — «рычаг», доподлинно переворачивающий земной шар, со всеми его историческими судьбами). И, кроме того, этот финал связывал роман с «Оптимистической трагедией», с «Мы из Кронштадта» — со всей творческой линией писателя; он вырастал из той же, всегда вдохновлявшей Вишневского, идеи торжества новой жизни, осознанной людьми, не щадившими себя во имя победы.

В новой главе должны были также получить развитие и завершение те сюжетные линии, которые позволили бы еще шире показать читателю роль партии большевиков в канун Великой Октябрьской социалистической революции. «Руководство Ленина. Роль «Правды», — вот короткие тезисы, записанные в одном из последних планов, в котором писатель намечал направление работы над новым финалом.

Осуществить этот план и написать окончательный, до деталей продуманный им эпилог «Войны» Вишневский не успел. Ему пришлось оставить рукопись в ящике письменного стола, отправившись на боевые корабли Балтийского флота, чтобы принять участие в зимней кампании 1939/40 года против белофинской военщины. Не удалось писателю осуществить свой замысел и весною 1940 года: отвлекли новые командировки, накопившаяся работа в редакции «Знамени» и в Союзе писателей, связанная с обобщением опыта, накопленного большой группой писателей в результате их участия в боевых действиях Советской Армии.

Затем началась Великая Отечественная война.

Рукопись, которую уже в 1939 году автор считал в основном завершенной (за исключением оставшейся ненаписанной финальной главы), не была опубликована и в последующие годы. Это произошло по причине строгой творческой требовательности писателя к себе, а также по причине столь органически присущего Вишневскому постоянного стремления во что бы то ни стало, каждым новым своим произведением, — пусть даже написанным на историческую тему, — ответить читателю на самые насущные его сегодняшние вопросы, поспеть за стремительным течением жизни.

Работая над «Войной» и ограничив вначале всю тему событиями одного пятилетия, писатель всегда помнил, что он обращайся к современникам и к будущим поколениям; он стремился показать прошлое так, чтобы в нем были очевидны истоки и корни грядущих событий, и поэтому непрерывно ставил перед собой новые задачи. В дневниках, которые вел Вишневский во время Великой Отечественной войны, есть ряд записей, свидетельствующих не только о том, как много места занимала работа над «Войной» в творческих раздумьях и рабочих планах писателя, но и о том, что он намеревался продолжить свою эпопею вторым томом, посвященным героической обороне Ленинграда.

Он записал 5 апреля 1942 года:

«Как мы пропитаны темой Ленинграда — вчера, сегодня, и завтра, и снова и снова!.. Мысли, ассоциации, сны — все связано с городом… Тема этого города владела мною с такой силой только в тридцатых годах, когда я писал «Войну» (я ее еще не опубликовал) и «Мы из Кронштадта».

Это лаконическое замечание в скобках — о том, что «Война» до сих пор не опубликована, — звучит как укоризненное напоминание самому себе, как мысль о любимой работе, преследующая художника и не дающая ему освобождения, пока он не завершит свой труд…

И — еще запись, сделанная 23 августа того же года:

«Вспомнился старый Петербург — его запахи, места прогулок. И увидел я мысленно рукописи своей «Войны»…

Рукописи оставались в Москве, в рабочем кабинете; они как бы были частью далекого предвоенного быта писателя, но Вишневский мысленно возвращался к ним снова и снова, обогащенный новым опытом, новым пониманием поведения человека в войне, и хотел этим опытом, этим новым пониманием обогатить сделанное, очистить и усилить краски, еще более углубиться в историю во всеоружии своего современного опыта, чтобы сделать свою книгу еще более важной и нужной сегодняшнему читателю. Поэтому еще через три с половиною месяца, 13 декабря 1942 года, Всеволод Вишневский вносит в свой дневник активный творческий план, родившийся из этих раздумий;

«Хлынул поток мыслей о будущих литературных работах. О книге «Ленинград». Может быть, это и будет завершением долгих поисков «Войны»?

…Мне представляется год работы, а может быть и больше… Все написанное, все черновики, архивы — и моя большая первая, настоящая книга прозы «Война».

Надо дожить, дойти…»

Непрерывные поиски, неустанная работа над рукописью, непре-кращающееся накопление заготовок длились уже почти полтора десятилетия (1929–1943). И несмотря на то, что работа была уже почти завершена (не зря сам Вишневский, при всей своей щепетильной взыскательности, смог записать: моя «первая, настоящая книга прозы»!), писатель все еще не решался отдать ее на суд читателя, выпустить в свет, но снова и снова возвращался к работе над рукописью.

Еще в октябре 1950 года, будучи уже тяжело больным, он вновь, как, бы привычным воинским приказом превозмогая сопротивление собственного организма, записывает в дневнике обращенную к самому себе команду: «Вперед! За прозу!» Но на этот раз ответить на команду обычным флотским «Есть!» писателю помешали болезнь и смерть.

«Война» так и не была издана при жизни Всеволода Вишневского. Читатель смог познакомиться с романом-эпопеей лишь после его смерти, когда было впервые подготовлено к изданию собрание его сочинений..

Такова история работы над рукописью. Стоит еще вкратце проследить и то, как постепенно, год от года, на протяжении долгого времени работы над «Войною» изменялась и выкристаллизовывалась та-суть авторских замыслов, о которой писатель говорил в записи, приведенной вначале.

В 1931 году, когда Всеволод Вишневский набрасывал краткое предисловие к «Войне», он так определял свои творческие задачи:

«Эта книга не роман… Это эпический документ. Это опыт (художественно-пролетарской энциклопедии о войне) L Старые формы рушатся на наших глазах, — сколь бы великолепны ни были отдельные из них. Беря и критически перерабатывая пласты старых культур, форм, пролетариат творит новые, высшие.

Форма энциклопедической насыщенности наиболее отвечает многогранности, глубине, научной точности марксистского метода…»

¹ После слов, заключенных Вишневским в скобки, видимо, с тем, чтобы впоследствии выразить ту же мысль при помощи более отчетливой формулировки, сделана позднейшая вставка, вписанная другими чернилами и датированная 14 октября 1935 года: «Это поэма (охватывающего типа!). Отдельные главы ее будут превращены в самостоятельные поэмы…»

Об энциклопедичности своей будущей книги Вишневский говорит во многих планах и разработках, относящихся к первому периоду работы над «Войной». Бесчисленные выписки, сделанные в тот же период из различных печатных изданий и архивных материалов, раскрывают широту и разносторонность его замысла. Мы находим тут и анализ годовых отчетов акционерного общества Путиловских заводов, и списки придворных чинов, помещавшиеся в издаваемых Сувориным ежегодных календарях, и цифру грузооборота российских железных дорог за 1913 год, и рекламные объявления, выписанные писателем из комплектов предвоенной «Нивы», и ссылки на журнальные статьи, в которых можно почерпнуть данные о численности автомобилей в русской армии летом 1914 года или о стоимости артиллерийских стрельб, произведенных в том же году на маневрах кораблей Балтийского флота. Многие из этих выписок нашли место на страницах «Войны», создавая действительно энциклопедическую по широте картину последнего периода существования Российской империи. Цифры, лаконически изложенные факты, даже перечни имен и должностей использованы Вишневским необычайно умело: они не только органически входят в ткань повествования, но и приобретают точную целеустремленность.

Но весь этот обширный книжный материал был привлечен лишь для того, чтобы расширить и подкрепить огромное количество фактов, почерпнутых им из собственного жизненного опыта.

В декабре 1914 года, мальчиком 14-ти лет, Вс. Вишневский убежал на фронт. Он вышагал всю первую империалистическую войну с с 1915 по 1917 год, прослужив разведчиком в лейб-гвардии Егерском полку. Воевать он закончил к 17-ти годам, имея звание ефрейтора, Георгиевский крест и две Георгиевские медали. Горький опыт окопной войны дал Вишневскому возможность познать душу русского народа. «Хлебнул полной мерой всего, что выпадало на долю русского солдата и матроса», — сказал Вишневский в одном из своих выступлений, рассказывая об этом периоде своей жизни!

«…Опыт соединения драмы, прозы и научных материалов», — так говорил о своей работе автор «Войны» в газете «Советское искусство» 9 февраля 1932 года. И это определение наиболее точно. В «Войне» действительно драматическое напряжение эпизодов сочетается с эпической широтою свободного прозаического повествования. И за этим стоит труд историка-марксиста, диалектически исследовавшего огромные пласты политических, экономических, статистических материалов, характеризующих время, о котором он рассказывает своему читателю.

Черновики «Войны» показывают, как последовательно и настойчиво добивался Всеволод Вишневский чистоты, ясности и строгости стиля. Он записал в мае 1933 года;

«Все время ищу решений, приемов для «Войны»… Несомненно то, что я постепенно отказываюсь от крайностей. Дело в том, что лучшие места «Войны» строги, просты. Хуже «затеи»… Надо все проверить, сделать ясным…»

Борьба за простоту стиля была неразрывно связана с укрупнением идейного замысла вещи. Многочисленные планы, сохранившиеся в архиве писателя и относящиеся к различным периодам работы, показывают, как раздвигались первоначальные сюжетные рамки.

Вот, например, запись, сделанная 27 октября 1930 года: «Возобновил работу над «Войной».

В «Im Westen Nichts Neues»[1]. Ремарка дана личная (с биологи-чески-психологической перегрузкой) трагедия группы окопников. Надо идти выше: дать социальную трагедию. В «Войне» я должен показать историю группы окопников с 1914 по 1918. Их нивелировку в окопах, их социальную дифференциацию»…

В ту пору и в драматургии Вишневского была очень сильной полемическая нота. Стремясь сказать новое, свое слово в искусстве, упорно отыскивая такие формы, какие, на его взгляд, оказались бы наиболее отвечающими новому социальному содержанию отображаемой искусством изменившейся (и продолжающей меняться) жизни общества, Всеволод Вишневский горячо спорил против комнатной камерности натуралистов, с одной стороны; против истерического копания в душе одиночки, к какому обращался мнимо новаторский послевоенный экспрессионизм, — с другой. В литературе он искал (на сцене ли, в кино или в прозе) той монументальной эпичности, какая смогла бы донести до читателя и зрителя ощущение подлинной эпичности реальных революционных событий. Отсюда и те литературно-полемические истоки, которые нетрудно заметить в приведенной записи первоначального замысла «Войны». Автор намеревался противопоставить свой роман индивидуалистическим, упадочным «окопным» романам, созданным на Западе обширной группой буржуазных писателей, вошедших в литературу после первой мировой войны и именовавших себя «потерянным поколением».

Воюя за туманные идеалы, смутно представляя себе, что после окончания войны «все должно измениться», это поколение писателей сочло себя «потерянным», духовно разбитым именно в результате того, что после Версаля оно вновь очутилось у знакомого разбитого корыта, в том же неправедно устроенном мире, в обстановке растущего цинизма, коррупции, жесточайшей борьбы за существование миллионов растоптанных человеческих жизней, где от газа, выпущенного из открытой кухонной горелки, погибало по своей воле куда больше изверившихся людей, чем гибло солдат от немецких ОВ на полях Бельгии и Франции в дни войны.

Поколение Вишневского в дни войны, из уст большевистских агитаторов и со страниц «Солдатской правды», восприняло великие и реально-осуществимые цели. Партия большевиков, гений Ленина облекли их идеалы в форму кристально ясных и беспредельно дорогих сердцу каждого трудящегося человека понятий. Октябрьская революция превратила эти высокие идеалы в реальность.

Характерно, что самые имена некоторых персонажей, включенных в ранние планы «Войны» (например, Турбин, Берсенев), уже имели как бы «литературную биографию», — были выбраны с намерением подчеркнуть существующую за ними литературную традицию. Но вскоре писатель отказался от этого. Список. героев изменяется, дополняется новыми именами. И это не просто количественное изменение. «Война» постепенно расширяется и выходит за пределы первоначально задуманного жанра.

«По-старому опять вошел в «Войну», — записывает Вишневский SO сентября 1933 года. — Читаю циклами: Германия, русская армия XIX века и т. д. Думаю, что заново пересмотрю матерьял. Все больше тянет к деталям, редким, неизвестным, документальным. Стиль энциклопедический — монументальный…»

Стремление показать «примат социального над личным», о котором писал Вишневский в плане, составленном за три года до этого, и которое определило главный тезис в его идейной борьбе с буржуазной литературой о войне, вывело героев книги за пределы одного окопа и превратило повествование в широкую картину народной жизни — в «роман-эпопею».

В 1933, 1935 и 1936 годах появлялись новые и новые планы, ставились новые задачи, все более и более углубленные, направленные к тому, чтобы расширить масштабы повествования и как можно полнее показать панораму исторических событий.

В записи, датированной 30 июня 1–935 года, сказано:

«Направление мыслей о «Войне» — необходимость общего масштаба фронтов, взаимосвязанность операций (русских, французских и других)…»

На полках библиотеки Вишневского и сейчас стоят тщательно собранные труды историков первой мировой войны, сборники документов, комплекты журналов — с пожелтевшими закладками, с многочисленными пометками на полях, с выписками и со множеством сопоставляющих, оценивающих, анализирующих записей, сделанных рукою писателя.

Однако 26 февраля 1936 года новый дополнительный план развивал уже не столько военно-стратегические задачи, которым Вишневский уделял прежде большое внимание, со всею присущею ему страстью военного историка, сколько задачи историко-политические, направленные к тому, чтобы с возможной точностью и полнотою отразить картину революционного подъема масс — показать, как в самых глубинах народа назревал революционный взрыв и как затеям револЬция вовлекала все более широкие массы пролетариата и крестьянства России.

Стремление показать руководящую роль партии большевиков на фронте и в тылу, в пролетарском Питере и в среде деревенской бедноты является главным в этом новом литературном плане и подчиняет себе все дальнейшие дополнения и доработки, которым подвергалась рукопись, вплоть до последней ее доработки в 1939 году.

Своеобразная форма вещи — итог многолетних, как мы видели, поисков писателя, — рождена стремлением писателя создать картину движения масс, показать исторические процессы, дать на небольшом сравнительно полотне книги картину сражающейся за свое будущее России. Не лишним будет подчеркнуть, что эти поиски формы велись писателем во всеоружии метода социалистического реализма, призывающего писателя к изучению действительности в ее прошлом и настоящем на основе марксистско-ленинской диалектики и материалистического понимания истории в ее развитии, но отнюдь не предписывающего художнику каких-либо закостенелых, «всеобщих» форм. Снова и снова вспомним известные ленинские слова о том, что «безусловно необходимо обеспечение большего простора личной инициативе, индивидуальным склонностям, простора мысли и фантазии, форме и содержанию» (Соч., т. 10, стр. 28).

Как уже было сказано выше, эпопея «Война» при жизни писателя не публиковалась. Она впервые была включена во второй том собрания сочинений Вс. Вишневского, изданный в 1954 году. По тексту собрания сочинений печатается «Война» и в настоящем издании.

А. Марьямов