Электропоезд вез его в Петербург. Он обреченно смотрел на пролетающие за окном «Сапсана» окрестности – все стремительно убегало назад, как и его предыдущая жизнь. Стоила она чего-нибудь или нет? Интересный вопрос. Познав светлую сторону мира, видную всем, вкусив ее плодов и не насытившись, он попросил другое блюдо. И ему дали. Посадили за длинный стол, укрытый скатертью-самобранкой, вручили нож, ложку и вилку, и он взялся за дело. Узнав тайную изнанку мира со всеми ее чудесами, познав Вселенную, разделавшись с врагами, соблазнив многих женщин, обманув многих мужчин, поразив и пленив великой силой, посидев на краю лунного кратера, наконец, что еще он мог предложить себе в награду? Он обвел вокруг пальца даже богиню Лилит, но по глупости выдал себя. Так ему и надо, тщеславному гордецу. И вот последний каприз – Елена Троянская. Самая прекрасная женщина на земле. Она должна стать его. Но при каких обстоятельствах? Как это может случиться? Он что, отобьет ее у мужа Менелая? Или схватится с бою с Парисом, в которого она, кстати, влюблена как кошка? Сама Афродита постаралась! И куда он против этой богини? Против героев античного мира, красавцев и качков, и всемогущих богов Олимпа? Сам Зевс, если верить легенде, был отцом Елены, а матерый герой Тесей украл ее и овладел спартанкой, когда та была еще подростком. Не удержал своего достоинства в тоге! И куда он, авантюрист Горецкий, против героев Эллады? Смеетесь вы, что ли, в самом-то деле?

Неважно. Уже наплевать. Грядущий день подскажет.

Главное, что прекрасное тело Елены и ее вожделенное лоно должны были стать тем самым краем вселенной, с которого он, Горислав Игоревич Горецкий, потом рухнет вниз. Как с Эвереста. Впрочем, стоит повториться, ему было наплевать. Лилит победила – он не хотел попасть в тюрьму, стать посмешищем, сидеть десятилетиями в одиночной камере, да еще в маске и кандалах, чтобы вякнуть и пошевелиться не успел, как особо опасный преступник-гипнотизер.

Она пообещала ему все эти удовольствия, и он поверил ей.

Да! А еще были охотники – те самые, что гонялись за ним как сумасшедшие по временам и пространствам. Кто такие? Чего им-то надо? На кого работают, кому служат? Горецкий усмехнулся: он слышал их под дверью библиотеки, как они скреблись и ругались, а потом воздушный корабль с книгами унес его в другую вселенную, а этим ищейкам осталось нюхать библиотечную пыль. Ладно, дуракам закон не писан. Пусть рыщут охотничьи псы.

«Сапсан» был уже на подлете к Петербургу. Ах, прошедшая неделя! Как и посоветовал Тифон, Горецкий поначалу запил. Так прошло три дня. Еще пару дней ему понадобилось, чтобы оклематься. И только потом он купил билет на самолет и прилетел в Москву. Дождавшись исхода седьмого дня, он взял визитку и позвонил. Место назначил сам. Они встретились на замоскворецкой стороне, у скульптурной композиции, посвященной грехам человеческим и несчастным детям.

– Как символично, – изрекла Лилит. – И почему именно здесь?

– Я подумал, тебе будет приятно смотреть на то, чему ты потворствуешь тысячи лет подряд. Что скажешь?

– Хамишь мне? Чем ты недоволен, Горецкий? Ты сам напросился. Сам пожелал и получил сполна. Ты сейчас как сто ходячих академий в одном флаконе. И тебе опять плохо?

– Я не думал, что знания могут быть так обременительны.

– Все вы не думаете, пока рак на горе не свистнет. Давай-ка о деле.

– Давай, – кивнул он.

– Тут не обойдешься простым зеркалом, которое ведет в запредельный мир теней, магии, колдовства. Мир Трои – реален. Зеркало, через которое можно пройти в античный мир, должно быть еще старше этого античного мира. А значит, лучше всего обратиться к Египту. Ближайшее зеркало, через которое ты сможешь пройти в античный мир, находится в Эрмитаже, в Египетской коллекции. Ты купишь билет в конце рабочего дня, пройдешься и остановишься в простенке между двумя фараонами.

– И что мне сделать, прикинуться ветошью?

– Почти что. Ты же властелин грез. Сядь на скамью и внуши проходящим зевакам, что ты мумия Рамсеса.

– Смеешься надо мной?

– Почему нет? Ты же король гипноза! Да еще владеющий тайными знаниями. Я до сих пор точно не знаю, как ты сумел докопаться до финальной точки в жизни каждого из тех балбесов, что протянули мне руки за «шарами времени». Ты же заставил убиться целый клуб с молодежью, показав им их собственную смерть. А тут – просто пустяки. Камеры я беру на себя. Когда музей закроется, позолоченное зеркало Рамсеса будет к твоим услугам. Немного волшебной пыли, и оно оживет. И тогда – попутного ветра, Горислав Игоревич. Вас будет ждать самое увлекательное любовное приключение в вашей жизни!

– Это же безумие, ты понимаешь?

– Конечно, но ты справишься. Ты – уникум, Горецкий. Король безумных проектов. Поэтому ты нам так и понравился.

– Кому это нам?

– Догадайся. А пока что до встречи в Питере.

Сказала, прошла мимо двух оловянных деток с завязанными глазами, спустилась по ступеням и пошла своей дорогой через парк. А он повернулся к одной из фигур этой композиции, к человеку-носорогу, хищному и жестокому, и еще долго смотрел на него. Мерзкая личина! Именно такую морду увидела Мария, Машенька, когда рисовала его.

Он постоял так минут пять, а потом и сам направился ловить мотор и ехать в гостиницу собирать вещи.

…И теперь «Сапсан» приближался к вокзалу Северной столицы.

Очень скоро он ехал в Эрмитаж. Вот и Дворцовая набережная. Когда-то воздух Питера окрылял его, ветер с Невы и Финского залива бодрил как терпкое вино в осеннюю непогоду и как шампанское – в летние дни. Теперь тут для него все пахло сыростью и тленом, как зимой в затопленном погребе.

В Эрмитаже он все сделал по инструкции – купил в кассе билет, отыскал Египетский зал, в котором не был уже очень давно, нашел гробницы двух фараонов, но оставил их, еще было не время, и подошел к медному зеркалу времен Семнадцатой династии.

Елена жила предположительно в двенадцатом веке, зеркало пришло в современный мир из века этак пятнадцатого до новой эры. Пока что это был просто начищенный до блеска прямоугольник меди, но когда к нему подойдет Лилит и бросит в него щепоть своего порошка, оно оживет! И станет как магнитом притягивать к себе. Он-то знал это притяжение зеркал! Волнующее, пугающее и так много обещающее за волшебным порогом.

Незадолго до закрытия музея он лег на скамью и стал тем, кем она попросила. Мумией. Недаром же он учился год за годом в «Проклятой библиотеке»! Постигал науку гипноза, магических заклинаний, воздействия на души и умы людей, манипуляций их естеством.

Семейная пара, которая пришла с опозданием и желала пролететь по всем залам, остановилась около него.

– Интересно, как хорошо сохранилась эта мумия, – пристально разглядывая Горецкого, сказала жена.

– Да-а, – согласился муж. – Почти как живая.

Горецкий не шевелился, только наблюдал за ними широко открытыми глазами, скромно сложив руки на груди.

– Он словно смотрит на нас, – сказала жена. – Тебе так не кажется?

– Кажется, – кивнул муж. – И глаза ведь как живые, как будто и не высохли.

– Ага. Глядят прямо! Жуть!

– Да-а, – протянул муж. – Вот умели мумифицировать, а? Гениальные были эти египтяне. Пирамиды, пиво, мумии.

– О, про пиво вспомнил.

– Так в глотке пересохло от беготни.

– Нам еще к Родену надо, – сообщила жена. – Нам же сказали: Родена не увидите, считайте, и не были в Эрмитаже.

– Помню.

И оба унеслись по залам и галереям.

– Идиоты, – пробормотал Горецкий.

– Почему идиоты? – спросил рядом с ним женский голос. – Всему виной твой талант манипулятора сознанием.

– Мне неуютно, когда ты невидима.

– Подожди немного – уже выпроваживают последних посетителей.

Он сам не понял, когда она оказалась сидящей у его ног.

– И что дальше? – спросил Горецкий.

– Дальше – Троя.

– Вот я войду к Елене, она поднимет шум, и Парис меня заколет мечом. Как ты предлагаешь разрешить эту ситуацию?

– Мы подкараулим, когда она будет одна. А там уже включишь все свое несравненное обаяние.

– Я боюсь!

Это прозвучало искренне.

– Будь мужественным. Это как к зубному врачу сходить.

– Зубных врачей я боюсь тоже.

– Но тут можешь еще и кайф словить. С Еленой-то, а? Ну что, готов, путешественник?

Он сел на топчане, покачал головой влево-вправо. Позвонки тревожно захрустели.

– Готов, моя царица. А на каком языке мы будем с ней говорить, кстати? Я древнегреческий выучил, пока застрял в «Проклятой библиотеке», но успел подзабыть.

– Вы поймете друг друга – будь уверен.

– Ладно, поверю на слово. Все лучше, чем гнить в тюрьме, которую ты мне обещала.

– Истинно так. Пойдем к зеркалу, милый.

– А что Парис?

– Он, как и его старший брат Гектор, занят подготовкой крепости к обороне. Троя ждет ахейский флот!

Лилит открыла маленькую шкатулку, зачерпнула пальцами щепоть золотого песка и бросила его на поверхность египетского зеркала. И тотчас оно по всей поверхности вспыхнуло светящимися бусинами и открыло отдаленную живую картину – причудливый древний интерьер, богатую спальню знатной особы.

– Шагай смело, Горецкий, – сказала Лилит. – Не дрейфь.

– А я точно попаду прямо туда? Не сорвусь в пропасть?

– Шагай, говорю. Ты сейчас смотришь не только через это зеркало, но и через ее позолоченное зеркало тоже.

Он протянул руку, коснулся светящейся поверхности – и пальцы ушли в глубину, как в воду.

– Ого!

– Можно подумать, ты раньше не ходил через зеркала. Ну?

– Я иду, иду, – сказал он. – Но если меня зарежут злые троянцы, Лилит…

– А ты держи нос по ветру, Хан Барбакан, – усмехнулась она. – И все будет путем. Даю тебе слово.

…Спальню царицы пропитал насквозь лунный свет. Деревянные створки слуги оставили открытыми, и средиземноморский ветер сонно шевелил полупрозрачные занавеси. Где-то внизу, за окнами, была слышна ночная перекличка стражи. А еще там шептало голосами тысяч живших поколений великое бескрайнее море, омывающее берега десятков государств – греческих, семитских, африканских, иберийских. Море, ставшее основой и вечным источником жизни европейской цивилизации, ее культуры, языков. Ее души!

Но прочь лирику!..

Горецкий затрепетал, когда увидел ее. В середине спальни у стены, на огромной кровати под балдахином, в ярких, пестрых, расшитых узорами простынях, сейчас густо посеребренных луной, лежала молодая женщина.

Сердце его выпрыгивало вон из груди. Полет на луну в седле «Харлея», да в компании с демонессой Лилит, когда они промчались таким же магическим коридором и унеслись к звездам, был и впрямь легкой прогулкой с ветерком в сравнении с этим его появлением в древней Трое, в спальне украденной спартанской царицы.

– Кто ты? – вдруг спросила женщина.

Вот когда он вздрогнул – как током пробило! Она не обернулась – просто спросила, как будто речь шла о чем-то самом обыкновенном. Он понимал ее язык! Она говорила на греческом, но он понимал ее и был уверен, что она тоже поймет его. Потому что если нет, хуже будет ему. Елена не спала, она будто ждала чего-то.

– Ты не человек – человека не пропустила бы моя стража, – подняв руку с уголком покрывала, продолжала рассуждать она, – которая стоит под дверью и готова убить всякого, кто попытается даже взглянуть на меня; и человек не забрался бы в нашу с мужем спальню по отвесной стене. – И только тут она повернулась к нему и приподнялась на локте. Ее золотые волосы, сейчас охристые, густо рассыпались по плечам. – Так кто ты, незнакомец? Мой тайный обожатель, жаждущий видеть меня и говорить со мной, поцеловать мои ступни и дотронуться моей руки. Клянусь Афродитой, твое присутствие взволновало меня…

Горецкий язык проглотил. Он плохо различал ее черты во мраке – только видел, как лунный свет растекается по ее телу, укрытому тонкой полупрозрачной рубашкой. Но даже отсюда он видел, что она прекрасна. Красота, стать, гибкость кошки, музыкальный голос – все было с ней. Одним словом, Елена…

Но как же ему сейчас захотелось домой! Броситься с головой в зеркало и кубарем выкатиться в зале Эрмитажа, к дохлым египтянам. Но там ждала его Лилит, а с ней разоблачение, тюрьма, позор!

– Я знаю, ты не человек, – вдруг убежденно открылась Елена, – ты – бог, но кто именно? За мной охотились все, но кто ты?

Пора было решать: быть или не быть. Оказаться разоблаченным дураком, которого сбросят со скалы за святотатство, или стать вероломным победителем. Очень вероломным и коварным подлецом, самым бесчестным и отпетым негодяем, но живым и здоровым. Да еще в прибытке – помять и потискать в постели эту женщину, ее богоравное тело…

Недолго думая он выбрал второе. Тем более что негодяйствовать ему было не привыкать.

– Я – Аполлон, – уверенно сказал Горецкий и ступил в поток лунного света. – Сын Зевса!

– Я так и знала! – восторженно сказала Елена. – Но что за рубище на тебе, мой прекрасный Феб?

Только тут он вспомнил, что стоит перед ней в одежде из пары-тройки московских бутиков. В одежде, собственно, неплохой, но мало подходящей к ситуации. Он хотел было поспешно сказать: мол, так сейчас ходят на Олимпе, последний писк моды, но сдержался. Истеричный крик Елены Прекрасной: «Стража, ко мне, убейте его!» – предостерег его от острот. Не за кафедрой в университете!

– Я оделся так, чтобы никто не догадался, кто я; чтобы меня приняли за раба и оставили в покое.

– Умно, – согласилась она.

Но, кажется, что-то еще смущало ее – и прекрасного Феба она представляла немного иначе.

– А почему у тебя такая несуразная внешность?

А вот реплика «несуразная внешность» обидно уколола его. «Претенциозная бабенка! – подумал он. – Принцесска на горошине».

– Чтобы подобраться к тебе, я изменил свой облик, Елена. Как это часто делают боги.

– Да, знаю, – очень просто кивнула она. – Зевс обратился в лебедя, чтобы подкрасться и соблазнить мою мать Леду. Я так до сих пор и не знаю, кто мой отец – Зевс или спартанский царь Тиндарей.

Горецкий подумал: она права. Искусствоведы до сих спорят, кто ее настоящий отец. Похотливый Зевс то и дело превращался в разных зверюшек, птиц, в дождь, чтобы овладеть той или иной богиней, царицей или просто симпатичной женщинкой.

Елена села на кровати, подтянула к животу ноги, прихватила себя за колени.

– Подсядь ко мне, прекрасный Феб.

Он осторожно сел на край ее пышной кровати.

– Все, как ты скажешь, Елена.

– Когда же ты примешь свой истинный облик? Я смущена от того, что мне приходится называть уродливого раба прекрасным Аполлоном.

«Вот избалованная сука, – подумал Горецкий. – Будет тебе сейчас Феб!»

Пора было действовать, и ночной гость сказал:

– Дай мне руку, Елена. Этим прикосновением ты сама вернешь мне мою внешность.

– О, с радостью! – пропела она и протянула ему руку. – Стать частью твоего волшебства – это честь для меня!

Властно сжав ее руку, он мучительно вспоминал, как выглядел знаменитый Аполлон Бельведерский, но наконец мозаика сложилась, и вскоре это видение передалось и Елене. Было видно, как жадно вспыхнули ее глаза, как стала трепетно вздыматься высокая грудь первой красавицы античного мира, как приоткрылся рот, желая немедленного поцелуя.

– Да, ты прекрасен! – вырвалось у нее. – Таким я всегда видела тебя во сне!

– А ты видела меня во сне?

– Конечно! Даже когда я была совсем девочкой, с Тесеем. Он и его товарищ, такой же старик, выкрали меня из дома, а потом делили, бросая кости; с мужем Менелаем, а он был хорош; с красавчиком Парисом я думала о тебе! А мои женихи! О, боги Олимпа! – покачала она головой. – Первые красавцы-цари приехали ко мне свататься со всей Эллады. Думаю, ты слышал об этом! Ходили петухами передо мной, разве что не кукарекали! – рассмеялась она. Она сменила позу, скрестила перед собой ноги и стала загибать пальцы: – Аякс Великий из Саламина, Алкемон и Амфилох из Аргоса, Эвмел из Феры, Анкей из Самоса, Патрокл из Опуса, Поликсен из Элиды, Одиссей с Итаки…

– И Одиссей там был?

– Еще как был! Всех решил надуть и выпроводить вон. А сам хотел остаться. Тот еще хитрец. Но мне он показался симпатичным…

– Не стоит перечислять всех, Елена. Просто скажи, сколько их было всего? А то пальчиков не хватит…

– Тридцать пять, кажется, или тридцать семь? Точно уже не помню. Но досталась я Парису, только и он мне уже надоел, если честно. Это так трудно – любить все время одного мужчину. Всегда хочется большего и лучшего. – Ее глаза заблестели совсем лукаво. – Но за всеми этими бородатыми царями я всегда видела один лик – прекрасный и чистый лик Аполлона! Мне и юный Парис приглянулся, потому что немного походил на тебя. Совсем чуть-чуть. – Она в доказательство своих слов даже свела перед носом мнимого Аполлона указательный и большой палец: – Капелечку.

«Интересно, врет она или нет? – подумал Горецкий. – Да неважно!» Чего тянуть, если она видела за всеми этими бородатыми физиономиями его безбородый лик? Пора идти в атаку.

А вслух сказал:

– Ты же не откажешь богу Аполлону в одной безобидной просьбе?

Но красавица лишь соблазнительно улыбнулась:

– Как я могу отказать самому Аполлону? – Сидя в той же позе со скрещенными ногами, она потянулась к нему, и под рубашкой открылась ее грудь. – Я выполню все, что ты скажешь.

– Поцелуй меня.

– Я так и знала, что ты попросишь об этом!

Он взял в ладони ее лицо. Это был воистину волшебный поцелуй! Таковым он показался и Елене, и ее ночному гостю. И Елену Прекрасную повело от этой близости, и его, хитрого и ловкого путешественника по временам.

– Ну как? – спросил он.

– Зачем вопросы? Обними меня и поцелуй еще, – на этот раз почти потребовала она. – И покрепче обними!

Как он мог отказать Елене Прекрасной в такой просьбе? Как мог не впиться в нее губами, как в сочный плод? И он обнял, и поцеловал, и впился, и плохо верил тому, что происходит, когда в ладони его влилась ее полная молодая грудь, а потом жадные руки прошлись и по ее бедрам, поднимая рубашку.

– Сбрось одежды, милый Аполлон, чтобы третий поцелуй был самым горячим и неистовым! – прошептала Елена.

Горецкий немедленно и очень проворно разделся. А Елена уже легла на спину и подтянула вверх ночную рубашку. Вот оно, первое лоно мира, вспыхивая до головокружения, думал Горецкий, то лоно, о котором мечтали ее современники, люди и боги, художники и скульпторы, писатели и поэты всех веков! Вот оно!

И он возлег на нее, и Елена оказалась проворной и опытной любовницей, и много сделала сама, и со всей страстью откликалась на его любовные атаки, и закусывала губы, и впивалась в него ногтями, и все главное они испытали вместе, в одни мгновения.

– Именно так я представляла себе любовную схватку с Аполлоном! – оплетая его руками, прошептала она ему на ухо. – Но я слышала о тебе, что ты можешь любить всю ночь подряд, почти не прерываясь, так исполни это, мой прекрасный бог! Люби меня всю ночь!

«Вот же похотливая спартанка! – подумал Горислав Игоревич Горецкий. – И все при муже, который сейчас занимается оборонительными сооружениями! Стыд-то где?»

Но исполнял и выполнял, пока оба они не очнулись и не услышали, как в дверь спальни колотят кулаком, даже сразу двумя, и наперебой.

– Кто там у тебя, спартанская шлюха?! – гневно-рыдающим голосом вопрошал мужчина. – Я слышу ваши голоса! Открывай немедленно, пока я не взломал дверь!

– Кто это? – спохватился Горецкий.

– Кто-кто, Парис, конечно! А поначалу я подумала, что Менелай! О, мой Зевс, все перепуталось в голове!

– Я бревном вынесу дверь! – ревел по ту сторону рогоносец Парис.

– Аполлон, ты должен исчезнуть немедленно, – потребовала она. – Ты потом еще вернешься, я буду ждать тебя! Завтра буду ждать! Но сейчас я должна оказаться одна! Просто исчезни, как ты умеешь! Раз – и нет тебя! Ну?!

До Горецкого только сейчас дошло, что он не спит, что это явь и в этой яви сейчас его будут рубить на куски мечом. И не кто-нибудь, а сам сын царя Приама – легендарный царевич Парис!

Тот еще бушевал за дверью, когда Горецкий слетел с брачного ложа Елены Прекрасной, прихватил свои рабские лохмотья из московских бутиков, старясь не забыть ничего; как и был, голый, подскочил к золоченому зеркалу, увидел свое искаженное от ужаса лицо, отбежал, разбежался и бросился в медную позолоченную зыбь, по которой перетекали едва заметные сверкающие бусинки, что говорило: вход открыт! Последнее, что он услышал, был удар бревна в двери спальни Елены Прекрасной, сухой треск дерева и мужской вопль: «Где он, потаскуха? Я убью его!»

…Он обнаружил себя голым на полу Эрмитажа, в Египетской зале. Над ним стояли двое – Лилит и Тифон. Последний похабно улыбался.

– Ну, ты все сделал, Горецкий? – спросила Лилит.

Он поспешно закрыл одеждой причинное место.

– О чем ты?

– Да все о том же. Я про Елену?

– А, да… Елена… Да уж…

– Говорила же: это как к зубному врачу сходить.

– Развратник ты, дядя, – весело сказал бородатый гигант. – И как она? У-ух, верно?

Лежа голым на полу, Горецкий кивнул:

– Как и говорит история, она прекрасна. Милая, вкусная, умелая, не зря ходила по рукам с двенадцати лет.

– Ох, развратник! – с удовольствием покачал головой Тифон.

Внезапно в зеркальном отражении, шагах в пяти от вертикальной поверхности, появился мутный силуэт мужчины-атлета в короткой тунике. Он осторожно приближался и тихонько, но злобно рычал. Его лицо было разгневанным, в руке он держал меч. Лилит, Тифон и Горецкий, который поднялся и прикрывался одеждой, все втроем уставились на мужчину. А тот подходил все ближе и становился все яснее видим. И чем ближе он подходил, тем быстрее его гнев перерождался в ужас. «Кто вы?! – услышали они приглушенный голос. – Кто вы?!» А за спиной культуриста уже маячил силуэт молодой женщины в ночной прозрачной рубахе, с копной всклокоченных волос. «Злые демоны! Духи-мстители! – в ужасе прошептал культурист. – Аласторы! Ламия! Мормо! Гелло! Вот кого ты, шлюха, привела к нам в дом! Вот с кем совокуплялась!» Женщина в ужасе закрыла рот руками, но глаза говорили сами за себя.

– Пора заканчивать с этой греческой трагедией, – сказала Лилит, достала из кармана шкатулку с волшебным порошком, открыла, зачерпнула порошка и бросила щепоть на зеркало. – А то поналезет сюда всякого.

Бусинки рассыпались, и тотчас зеркало померкло. Чудесный портал закрылся.

– Еленке-то сейчас достанется на орехи, – хохотнул Тифон. – А ничего так бабенка, я ее разглядел. Есть что пощупать.

– Так ты довольна, Лилит? – спросил Горецкий.

– Оденься, и едем к тебе домой.

– Мой дом сгорел.

– Сгорел особняк Хана Барбакана на Рублевке, но есть еще небольшой дом в другом пригороде, в Медведках, не так ли? Думаешь, мы о нем ничего не знаем? Едем, Горецкий. У нас впереди разговор, я ждала его очень долго.