Они въехали во Флоренцию ранним апрельским утром 1525 года. Теплая итальянская весна уже сулила щедрые урожаи фруктов и злаков. Всюду набухали почки, а кое-где прорывалась юная зелень. И более всех торопились плодоносить оливковые рощи и виноградники, без которых Италия не была бы самой собой. Укрепившаяся во времена правления Медичи, которое с перерывами длилось уже около века, Флоренция расцветала и строилась. Тут еще недавно работали великие художники своего времени – Леонардо да Винчи, Рафаэль Санти, Микеланджело, а также знаменитые архитекторы, математики, писатели, и не было на тот момент второго такого города в Европе, который бы так прославил гуманистическую культуру эпохи Возрождения. Одним словом, Флоренция являлась тем восхитительным европейским бриллиантом, блеск которого видел весь христианский мир.

– Прежний капитан-генерал Флорентийской республики, Лоренцо Второй Медичи, был несчастливым правителем, – поколачивая пятками осла, рассуждал на въезде в город бодрый старик в походном камзоле, берете и теплом плаще, который укрывал не только его, но и тяжелый круп ушастого осла Апулея. – Все-то у него складывалось хорошо, за ним стоял могущественный дядя понтифик Лев Десятый, женился он на знатной француженке Мадлен де ла Тур, заключив союз с Францией, вернул герцогство Урбино во владения Медичи, хоть и получил аркебузную пулю во время атаки, но умер молодым, в двадцать семь лет, и совсем не по геройски – его сразила тяжелая болезнь.

– И чем он был болен? – спросил Герберт, ученик мастера Неттесгейма. – Простуда?

– Если бы! – мрачно заметил Агриппа Неттесгейм.

Он взглянул на ученика, затем сверху вниз – из седла-то коня на погоняющего осла пожилого сеньора – Антония Августина, предоставив старейшему в их компании объясняться с неопытным молодым человеком.

– А ты не знаешь, юноша? – спросил хозяин Апулея. – Это болезнь Венеры – самая страшная изо всех ее болезней. И что самое худшее, как говорят, этой болезнью он заразил и свою бедняжку жену, которая скончалась от того же недуга в девятнадцать лет, на неделю раньше супруга. Можно сказать, да простит меня Господь, любили друг друга и умерли почти в один день. А о чем это говорит, юноша?

– О чем, мэтр?

– Береги честь смолоду, вот о чем, – строго сказал как отрезал коротышка-старик. – Не лазай по всем альковам и постелям подряд, вот о чем это говорит, не ходи к потаскухам в бордели, где плодится всякая зараза – и для духа, и для тела. Выбери добрую девушку, желательно из альпийской деревни, куда не доберется никакая мерзость, женись на ней и будь счастлив до конца дней в окружении любящих детей и внуков. Понял?

Неттесгейм уже посмеивался поучениям старого мудреца.

– Да, мэтр, – удрученно вздохнул Герберт.

– В какой гостинице мы остановимся, кстати? – спросил Агриппа.

– Думаю, в «Золотом венце». Я хоть и давно там был, но воспоминания остались добрые. Там мягко стелют и спать не жестко, отличная кухня и до дворца Медичи рукой подать.

– Значит, едем в «Золотой венец».

Гостиница приняла их дружелюбно, а старый хозяин даже вспомнил Антония Августина, с которым загадочно пооткровенничал: «Ваша мазь, мэтр, спасла мое колено, частенько я вспоминаю вас добрым словом». – «Вот и будьте здоровы, сеньор Патрикелло, и мой поклон вашей супруге».

Они получили и хорошие номера, и отличный ужин с жирным каплуном на большом блюде, и три сорта итальянских вин. Обедали в комнате Аврелия Августина.

За столом, отхлебывая из кубка, ломая хлеб и потроша жирную петушиную ногу, Антоний Августин продолжал:

– И теперь хозяин Флоренции – бывший капитан-генерал, а ныне папа римский Климент Седьмой, в миру Джулио Медичи. Он энергично руководит людьми и процессами, но, как говорят злые языки, все у него сыплется из рук. Хотя это недалеко от истины. Он бросается то в один политической союз, то в другой, ищет друзей и союзников во всех сторонах света. Сейчас, например, он встал на сторону Франции и Венеции. Но опять же, как твердят злые языки, трон его зыбок, и ему нужна не только военная поддержка, но и доказательство крепости его власти. Сегодня папа принимает во дворце Медичи послов от иностранных государств, и птичка мне напела, мастер Неттесгейм, что там будет и наш друг.

– Доктор Фауст?

– Да. Именно он должен дать подтверждение того, что власть Климента Седьмого – священна и что сам Бог на его стороне.

– Будет явлено чудо?

Антоний Августин допил кубок одним махом:

– Несомненно!

И громко поставил его на стол.

– Но что же там будет? – вопросил Герберт, с измазанным жиром ртом и хлопающими глазами. – Мэтр?

– Понятия не имею, но мы станем свидетелями действия необычайного!

– А мы станем свидетелями? – спросил ученик Неттесгейма.

– А зачем, по-твоему, мы здесь, юноша? – спросил бодрый старик.

– Кстати, – кивнул ему же и рыцарственный хозяин. – Чего нам просто так колесить по Европе?

– А нас пропустят? – спросил Герберт.

– Нас пропустят, – кивнул старый мудрец и алхимик с пушистыми седыми волосами.

– Не сомневаюсь в этом, – тоже кивнул и Агриппа Неттесгейм. – Наполни-ка нам кубки, Герберт.

Тот немедленно выполнил указание господина.

– А когда все это случится?

– Думаю, завтра, – ответил тот. – Или послезавтра. Мне донесут из дворца. Уж поверьте на слово старику Антонию Августину, у меня много во Флоренции и учеников, и должников, и ушей! – сказал он и засмеялся, да так заливисто, что заботливому Неттесгейму пришлось еще долго отхлопывать его по спине, приговаривая: «Не стоит смеяться с набитым ртом, мэтр Августин! Иным Господь не прощает таких шалостей!» – «Только не мне, только не мне! – откашлявшись, ответил самонадеянный бодрый старичок. – У меня с Ним особый договор!»

Через день они поднимались по ступеням дворца Медичи. Все трое успели принарядиться на местных флорентийских рынках, где шелка и парча продавались в таком количестве, что тканями можно было укрыть все дворцы тосканской столицы, а драгоценностями – усыпать все крыши домов и вилл. Просидевший почти всю жизнь с библиотеках Герберт и в глаза не видел таких роскошеств и уже хотел было одеться как принц крови, но строгий Неттесгейм и себя, и слугу-секретаря одел в черное. Разве что позволил повесить на грудь золотую цепь, надеть огромный роскошный парчовый берет и нацепить пару перстней на пальцы.

– Скромность и умеренность в житейских нуждах и любовных страстях, вот те качества, что откроют дорогу пытливому уму, – нравоучительно сказал он. – Будь ненасытен только в двух вещах: в премудростях учебы и благодати Божьей!

– Слушайся учителя, юноша, – хитро подмигнул школяру бодрый старик, – и окажешься на вершине мира. С посохом и сумой, – с ядовитым смешком прибавил он.

Что и говорить, пошутить он любил.

Так они и вошли, принаряженные, среди других в палаццо Медичи, где уже было шумно и тесно, и все ждали послов Франции и Венеции и особого «венецианского подарка». Что это был за подарок, пока никто не знал. Но о нем шептались все в этой зале. Во-первых, никто не знал, что это такое, а во-вторых, за этим подарком прочно закрепилось определение: чудо! А чудеса, как известно, привлекают внимание и нищих, и вельмож, и даже предвзятых кардиналов и епископов, которых тут было предостаточно. Как-никак, а их патрон сейчас занимал главное место и в богатейшей Флоренции, и во всем католическом мире.

– Он должен быть где-то здесь, да, мэтр? – спросил Неттесгейм.

– Должен быть. Куда без него? Я сразу узнаю его, но пока не вижу. Но в чем я уверен точно, что «венецианский подарок» и доктор Фауст связаны напрямую! Подождем, мастер, подождем…

И вот появился Климент Седьмой, вошли послы иностранных союзных государств, были произнесены формальные речи. Затем в пиршественной зале за столами приглашенные подняли кубки за процветание Флоренции. Наконец настал черед и «венецианского подарка». На золотом блюде вынесли фолиант – роскошную толстую книгу в ярком сафьяновом переплете с золотыми уголками.

Ее вынес камердинер-распорядитель и низко поклонился – патрону, а потом всем остальным. И тут же рядом с ним появился другой человек, в черном кафтане, с длинными черными волосами по плечам, с толстой золотой цепью на груди.

– Позвольте представиться, – поклонился он. – Меня зовут Джованни де Фаустино, я доктор богословия, врач и белый маг.

– Это он! – горячо прошептал Антоний Августин спутникам.

– Разумеется, он, – кивнул Неттесгейм. – Лживый негодяй!

А гость палаццо Медичи продолжал:

– Пусть последняя моя профессия никак не смущает вас, уважаемые сеньоры. Когда я был маленьким мальчиком и стоял на паперти собора Святого Петра в Риме, ко мне спустился ангел и сказал, что мне будет дано излечивать недужных и страдающих, а еще предсказывать будущее. Для этого я должен вести смиренную жизнь и выучить наизусть Закон Божий, и тогда частица благодати войдет в меня. Так я и веду свою жизнь с юных лет, сторонясь греха и всех порочных искушений, стараясь делать этот мир светлее и лучше.

Шепот уже гулял по зале – никто и не слышал об этом человеке, взявшемся словно из ниоткуда. Только Климент Седьмой и члены семьи из самого ближнего круга наблюдали за ним с особым любопытством и терпением. Пытливому взору было ясно, что они знают его и ждут от него действительно чего-то важного для себя. Что он и есть их обещанное чудо.

– Мне доподлинно известно, что тут никто не знает, что случится дальше, – прошептал Антоний Августин своему спутнику – рыцарю. – Чудо было только обещано!

– А если он подожжет палаццо?

– Вряд ли, мастер Неттесгейм. Помните, как он накормил хлебами голодающий город? Его цель – поразить и поработить души людские! Это шаг тщеславного гордеца!

Тем временем Джованни де Фаустино взял с подноса фолиант.

– Перед вами осиротевшая книга, что была написана Никколо Макиавелли и посвящена предыдущему правителю Флоренции, ныне почившему. Она только что издана в Венеции всего в трех экземплярах. Книга называется «Государь», и вот какие строки предваряют ее. Послушайте же! «Обыкновенно, желая снискать милость правителя, люди посылают ему в дар то, что имеют самого дорогого или чем надеются доставить ему наибольшее удовольствие. Я не нашел среди того, чем владею, ничего более дорогого и более ценного, нежели познания мои в том, что касается деяний великих людей. Положив много времени и усердия, я заключил свои размышления в небольшом труде, который посылаю в дар Вашей светлости».

Он оглядел всех собравшихся в пиршественной зале.

– Сейчас эта книга воспарит, облетит залу и приземлится в руки того, кто является истинным государем Флоренции и всей Тосканы! И ни у кого уже не будет сомнения, кто должен собрать все земли Италии под своим крылом! – Он выбросил руки с книгой вперед и зычно сказал: – Воспари! Воспари! Воспари! – И пока он повторял эти три слова, книга наполнялась золотистым сиянием, подобно зажженной лампаде, чей огонь становится с каждой секундой все сильнее и сильнее.

Зал вдохнул и выдохнул от восторга и благоговения. Несколько дам от волнения лишились чувств, упав на руки своим кавалерам. И тут, подобно птице, только что спавшей в теплых ладонях хозяина, но подброшенной в воздух, книга и впрямь воспарила над головой белого мага. Почти все сеньоры, кто сидел, подскочили со своих мест. Все следили за чудесной книгой, плавающей в воздухе над столами. Кардиналы и епископы крестились, да и прочее духовенство и наиболее богопослушные сеньоры тоже. И было видно, что к такому чуду не подготовились даже папа Климент Седьмой и вся многочисленная семья Медичи.

Им обещали чудо, но чтобы такое? Этого не ждали даже они!

А загадочный белый маг сказал:

– Книга, облети залу и найди своего хозяина! Достойнейшего из достойнейших! Покажи всем, кто здесь истинный государь!

И книга взвилась едва ли не до потолка, золотясь призрачным светом, и полетела по часовой стрелке вокруг залы в палаццо Медичи. Она сделала один круг, затем снизилась и сделала другой, а потом и третий, и вот уже она зависла над сидящим на троне обомлевшим, потерявшим дар речи и закинувшим голову вверх папой Климентом Седьмым! Еще немного, и его тиара свалится с головы! Впрочем, сейчас, запрокинув головы, на летучую книгу смотрела и вся семья Медичи, и послы Франции и Венеции и других союзных государств. А потом, под общий страстный вдох и выдох, книга буквально рухнула понтифику в руки. И он так и остался сидеть с ней, вцепившись в нее и выпучив глаза.

– Вот он, истинный государь Флоренции и всей Тосканы! – громко продекламировал кудесник Джованни де Фаустино. – Вот он, будущий правитель объединенной Италии!

Одни задыхались от восторга, другие неистово крестились, третьи рыдали, но чудесное представление не оставило равнодушным никого. И плакал от счастья папа Климент Седьмой, едва ли до конца веря в то, что увидел. Но верить стоило! И торжествовали другие Медичи, понимая, как же в эти смутные времена укрепилась их власть, когда само провидение Господне поднесло книгу, уже ставшую притчей во языцех, главе их рода.

Все это было воистину чудо!

Пока все ликовали и восторгались, кто-то потянул Герберта за рукав. Он обернулся – за его спиной стояла удивительной красоты девушка в парчовом золотом платье и с золотыми волосами, убранными кольцами-косами на затылке. Зеленые глаза незнакомки обольстительно сияли.

– Я давно за тобой наблюдаю, юноша, – сказала она.

Он вблизи еще никогда не видел такой красоты. А как соблазнительно она пахла! Какие ароматы исходили от ее нежной кожи! И как сияли ее глаза!

– Наблюдаешь – зачем? – заикаясь, спросил он.

– Потому что хочу. Как зовут тебя?

– Герберт.

Уже по ее наряду можно было понять, что она – знатная синьора.

– Откуда ты, Герберт?

– Издалека.

– Но откуда?

– Из Германии.

– Не такая уж она и далекая, эта Германия, – пожала плечами юная флорентийка. – Погоняй лошадей строго на север – и рано или поздно окажешься в Германии.

– Ты права, мы все время ехали на юг.

– Я всегда права, – снисходительно вздохнула она.

Крики собравшихся в зале почти заглушали их голоса.

– Идем со мной, Герберт, – как ни в чем не бывало сказала девушка, но прозвучало это как повеление.

– Но куда? – вопросил он.

– Неужели ты не знаешь, кто я?

– Нет, – покачал он головой.

Девушка зацепила пальцами пуговицу на его камзоле.

– Когда я кого-то куда-то зову, надо просто идти, – пояснила она. – Вот кто я такая.

– А как тебя зовут? – спросил он.

– Меня зовут Лючия Медичи, я племянница нашего блистательного государя. Идем же, мой прекрасный юноша. Мой милый Герберт! Я хочу подарить тебе уголок рая.

– А где он, этот уголок?

– Идем уже! – Она куда крепче перехватила его теперь за рукав и потащила за собой. – Им сейчас не до нас!

И он не посмел отказать и двинулся за ней, как теленок на веревочке за своей хозяйкой. Он еще оглянулся – не видят ли его хозяин и странный старик, этот чернокнижник, но нет: те, как и прочие, были слишком увлечены только что увиденным чудом.

Она вела его через залы, и все кланялись ей и улыбались тому, что видели. А видели они хозяйку и юного незнакомца.

– Куда ты ведешь меня?

– В мою библиотеку, – ответила она.

– Но зачем?

– А ты догадайся.

– Мы будем читать книги?

– Очень может быть.

– Но я не предупредил моего господина.

– Его предупредят, не волнуйся.

Наконец последние двери за ними закрылись, и она прижалась к ним спиной. Это и впрямь была библиотека, а еще стены здесь были расписаны картами, и кругом висели портреты древних мудрецов. Стояли кресла, диваны и стулья.

– Какие книги ты любишь читать? – спросила она.

Он совсем смутился:

– Какие мне дает читать мой господин.

– И какие он дает тебе читать книги?

– Богословские…

– И ты нашел в них смысл жизни, милый? – Она провела рукой по его щеке, и он разом вспыхнул. – Как ты зарделся…

– Меня еще никто так не касался, – честно признался он.

– А хотелось бы почитать другие? Про тайны любви, например?

Он с трудом проглотил слюну.

– Очень хотелось бы, но мой господин вряд ли одобрил бы… Он бывает очень строг…

– Хватит про своего господина. Думаю, твой господин о многом тебе не сказал, потому что не знал этого сам. А если бы знал, сказал бы? Сомневаюсь…

Она сделала несколько шагов, села на большой диван, а потом и прилегла по-гречески. Похлопала по ложу:

– Присядь ко мне.

– А как же книги?

– После посмотришь.

Он осторожно присел на краешек.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– Не знаю.

– А пора бы – ты уже взрослый.

– Может быть, и верю…

– Может быть! – рассмеялась она. – Может быть…

А у него голова кружилась, еще одно движение – и рухнет с ее ложа на пол.

– Поцелуй меня, красавчик, – вдруг потребовала она.

– Что?

– Ты слышал. Ну же, смелее.

Герберт понял, что второго такого случая ему не представится в жизни. И даже если ему сегодня отрубят на рыночной площади голову, он все равно сделает это – получит свой уголок рая. Вдохнет от чудесного плода и съест его. Ах, эти губы, эти глаза!..

– Ну же, ну…

Он склонился и поцеловал ее в губы. Но это было не все. Глядя ему в глаза, она расстегнула первый крючок на своем платье, у шеи, затем второй и третий, и вот уже обнажились ее ключицы, открылось для поцелуев начало юной белой груди…

– Я сплю? – прошептал он.

– Может быть, – проворковала она в ответ. – Целуй же меня, милый Герберт, и не мучайся сомнениями… Я хочу этого, я!

Он вернулся в пиршественный зал час спустя, когда шторм улегся. И тотчас попал в лапы разгневанного господина и наставника:

– Где тебя носило, мой ученик?

– Живот, мастер Неттесгейм, – пролепетал он, – у меня скрутило живот, когда я увидел летающую книгу…

К ним как раз подошел Антоний Августин.

– От такого зрелища все что угодно скрутит. Обделалось человек двадцать, в том числе три кардинала и пять епископов. Что говорить о мальчишке? – кивнул он на Герберта. Стал загибать короткие крючковатые пальцы в перстнях: – Пятнадцать обмороков, три удара и одна смерть. Но книга летала отлично! – Бодрый старик потер руки. – Иоганн Фауст и тут был на высоте! Вот ведь, воспитал я ученика на голову всему миру. Только куда он делся? Мне донесли, Неттесгейм, что он даже не забрал тысячу флоринов серебром, как запросил вначале. Оставил записку: «Раздайте бедноте от моего имени». Каков честолюбец? Просто исчез, как его и не было!

Но Герберт слушал их вполуха. Он был как будто в полузабытьи. Влюбленный школяр вспоминал губы и плечи юной синьоры, рабом которой теперь стал навеки. Ее грудь и бедра. Ее сияющие глаза! Всего полчаса назад по воле случая и женской прихоти на том самом топчане он стал мужчиной, любовником, другом. Рабом и верным псом! Золотым локоном у ее уха, пушинкой на ее теплой ладони. А еще он вспоминал последние слова, уверенно посланные ему на прощанье: «Однажды я вернусь за тобой, мой милый Герберт, жди меня!»