А я не обращала внимания, потому что была слишком занята разглядыванием ямочек на его заднице. Задница. Ямочки. Я стону со смесью ужаса и разочарования.

— Харрек, ты должен очнуться, — говорю я ему. — Пожалуйста. — Когда ответа по-прежнему нет, я хватаю пригоршню ледяного, слякотного снега и швыряю в него. — Очнись, ты, сукин сын!

Снег падает прямо на его густые, блестящие волосы.

Но… он шевелится.

Я подавляю всхлип облегчения.

— Харрек!

Низкий стон эхом отдается ото льда, и его голова двигается, а затем его руки медленно поднимаются вверх, отталкиваясь от льда, придавившего его грудь.

— Кейт?

— Я здесь. — Я сдвигаюсь, и еще больше льда и снега дождем сыплется с выступа наверху.

Он прищуривается и смотрит на меня снизу вверх. У него на голове синяк, который растет под одним из рогов, и у него, похоже, кружится голова.

— Почему… почему ты швыряешь в меня снегом?

Я сдерживаю безумный смех облегчения.

— Потому что тебе нужно было очнуться.

— Я очнулся, — медленно произносит он, и его руки нажимают на лед по обе стороны от него, а затем останавливаются. — Я, кажется, застрял.

— Ты упал в трещину во льду, — говорю я ему.

— Я не падал, — говорит он, снова упираясь руками в лед у себя на груди. — Кто-то столкнул меня внутрь.

Я скрежещу зубами.

— Я не…

— Ты сделала это. Я остановился достаточно далеко от края.

Он прав, но я не собираюсь сообщать ему об этом.

— Послушай, это не имеет значения, ладно? Нам просто нужно вытащить тебя оттуда. Можешь ли ты… — я изучаю его, отчаянно размышляя. — Ты можешь опереться на ноги и вскарабкаться наверх?

Он вздрагивает, и на моих глазах его лицо бледнеет, приобретая самый болезненный синий оттенок, который я когда-либо видела.

— С моей ногой что-то не так. Я не могу ею воспользоваться. — Он снова ерзает и болезненно фыркает. — Она не может поддержать меня.

О нет.

— Тогда просто подожди. Мы что-нибудь придумаем. Кто-нибудь должен скоро прийти и поискать нас, верно?

Голова Харрека откидывается назад, и он снова прищуривается, глядя на меня снизу вверх. Я вижу бисеринки пота у него на лбу, и он все еще слишком бледен.

— Ты должна побежать вперед и позвать на помощь, Кейт.

Что?

— Нет, я не оставлю тебя. — Я оглядываю ледник в поисках ориентиров, но передо мной нет ничего, кроме волнистого льда. — Я не знаю, смогу ли я найти тебя снова, если уйду.

— Тогда останься и составь мне компанию, пока я не умру, — выдыхает он, снова толкая лед. — Не могу… нормально дышать, когда это прижато… ко мне.

— Не дави на это, — предупреждаю я, пытаясь скрыть отчаяние на лице. — Ты же не хочешь сдвинуться с места и соскользнуть еще ниже. — Внизу так темно, что я не вижу, как далеко это. Это может быть сотня футов, а может быть, и больше пяти футов. Это не имеет значения, потому что я не могу помочь ему в любом случае. — Скажи мне, что я должна сделать, чтобы помочь.

— Тебе следует уйти, — говорит он между судорожными вдохами. Он запрокидывает голову и снова смотрит на меня снизу вверх. — Я не хочу, чтобы ты рисковала собой, Кейт.

— Не будь дураком, — говорю я ему. — Я не оставлю тебя.

— Скоро стемнеет…

— Тогда будет темно, — огрызаюсь я. — Это не значит, что я уйду от тебя, черт возьми. Это моя вина.

Тень его обычно самоуверенной ухмылки скользит по его лицу.

— Я никогда не говорил, что это не так.

— Жаль, что у меня нет больше снега, чтобы швырнуть его тебе в голову, — бормочу я ему. — Я особенно не оставлю тебя, если скоро стемнеет, — говорю я ему. Я не могу себе представить, как он, должно быть, сейчас напуган. Черт возьми, я в шоке, и это не я придавлена там, возможно, со сломанной ногой, в нескольких секундах от того, чтобы провалиться в небытие.

— Я не хочу, чтобы ты подвергалась опасности, красавица Кейт, — говорит он, закрывая глаза и откидывая голову на лед. Его рога ударяются о лед, и на голову ему сыплется еще больше снега, но он, кажется, его не замечает.

— Я в порядке, — говорю я ему, хотя на самом деле я не в порядке. Я опасно близка к тому, чтобы расплакаться. — Мы вытащим тебя оттуда. Я обещаю: остальные заметят, что мы ушли, и придут достаточно скоро.

Он ничего не говорит, и долгое время Харрек ведет себя так тихо, что я начинаю беспокоиться, не отключился ли он.

— Харрек? Ты в порядке?

— Да.

— Просто продолжай говорить со мной, хорошо? Все будет хорошо. — Я представляю, как у него течет кровь из ноги, которую я не вижу, и это только усиливает мое беспокойство. — Тебе нужно оставаться в сознании. — Это то, что они заставляют всех делать в кино, верно? Бодрствуй, несмотря ни на что. — Продолжай говорить со мной, пока не придут остальные.

— Никто не придет, — бормочет он.

— Не говори так, — говорю я ему ободряюще. — Они заметят, что мы ушли, и довольно скоро придут за нами.

— Ты должна уйти, Кейт, — снова говорит он мне. — Иди, пересеки ледник и встреться с ними на другой стороне.

— Они придут за нами…

Он качает головой, и еще больше льда сыплется вниз, пугая меня до соплей.

— Никто не придет, — снова решительно заявляет он. — Я сказал им не делать этого. Пройдут целые дни, прежде чем они заметят, что мы пропали.

Что? Дни? Что за чертовщина?

— Что? — я вскрикиваю. — Почему?

— Я сказал им не делать этого.

— Зачем тебе было так говорить? — я вскрикиваю и вздрагиваю, когда мой голос разносится по льду.

— Чтобы провести время наедине с тобой.

— Что ж, поздравляю, черт возьми. Прямо сейчас мы официально одни. — Я так шокирована и расстроена, что даже не могу вспомнить, что нужно быть с ним милой, учитывая, что он в ловушке. — Я не могу поверить, что ты это сделал. Никто не придет? Совсем никого?

— Прости меня, — выдыхает он, и его голос звучит слабо. Он закрывает глаза и снова откидывает голову на лед.

— Подожди, — говорю я, падая животом на лед и протягивая к нему руку, хотя он слишком далеко. Я кричу на человека, который попал в ловушку и, возможно, умирает. — Харрек, мне жаль, ладно? Мы можем поспорить после того, как вытащим тебя оттуда.

Он издает звук, который может быть согласием, а может быть и стоном. Его глаза не открываются.

— Я прямо здесь, хорошо? Что бы ни случилось, мы будем в этом вместе.

Харрек поднимает на меня глаза.

— Я не хочу, чтобы ты подвергалась опасности, красавица Кейт. Ты должна оставить меня.

— Перестань так говорить…

— Скоро стемнеет.

— А на льду есть хищники? — спрашиваю я.

Он сдвигается — или пытается это сделать — и морщится.

— Нет. Только не ночью. Слишком много опасных трещин во льду.

— Ты имеешь в виду, что животные слишком умны, чтобы не ходить тут, но мы это сделали? Ты, бл*ть, серьезно?

— Это было безопасно, пока ты не толкнула меня.

Я сдерживаю свой язвительный ответ, потому что, ладно, я действительно толкнула его. Препираться прямо сейчас не имеет смысла. Я убью его, когда мы оба будем в безопасности.

— Ладно, давай подумаем, как нам вытащить тебя оттуда. — Мне нужно как-то поднять тебя. — Я оглядываюсь в поисках дерева, или своего лука, или чего-нибудь еще, но вокруг нет ничего, кроме льда и еще раз льда. — Я потеряла свое оружие, когда упала…

— Когда ты толкнула меня…

— Черт возьми, заткнись, — рявкаю я на него.

Он хихикает, и этот звук одновременно и трогательный, и душераздирающий, потому что он звучит слабо. Уставший. От боли.

— Ты мне нравишься, когда злишься.

— Должно быть, поэтому ты меня все время бесишь, — бормочу я. — Где твоя веревка? Или твое копье?

— Веревка у меня в рюкзаке, — говорит он, морщась. — Я потерял свое копье.

— Ты и рюкзак свой потерял, — замечаю я, потому что его спина прижата ко льду. — Все в порядке. Мы что-нибудь придумаем. — Я сажусь и открываю свой рюкзак, вытаскивая оттуда все необходимое. Что-то здесь, несомненно, должно сработать для спасения.

— Кейт, — зовет он с ноткой паники в голосе. — Ты здесь?

— Я здесь, — отвечаю я и снова выглядываю за край. — Я не уйду.

— Я не могу тебя видеть, — бормочет он и пытается протянуть ко мне руку. Я могла бы заплакать от того, как далеко это внизу. Я никак не могу дотянуться до него, даже вытянув пальцы. Но я все равно наклоняюсь и пытаюсь, потому что мне нужно что-то сделать. Что-нибудь.

— Я искала в своем рюкзаке, — говорю я ему. — Должно же быть что-то, что мы могли бы использовать вместо веревки.

Он кивает.

— Поговори со мной, по крайней мере.

— Я так и сделаю. Я буду говорить, пока у меня не отвалится челюсть, если понадобится.

Глава 5

Кейт

Я говорю, когда темнеет. Я говорю, когда выходит луна и поднимается высоко в звездном небе над головой, наполняя мир лунным светом, достаточным, чтобы его можно было видеть. Я говорю и говорю, несмотря на то, что у меня охрипло горло, и я очень устала. Я говорю, даже когда Харрек замолкает, рассказывая о том, как я росла и каково это было — быть похищенным во сне космическими пришельцами.

Все это время я разрываю свою одежду в клочья и переплетаю кожу в веревку.

Поскольку у меня нет веревки, мне придется сделать ее самой. Я понятия не имею, к чему я собираюсь ее прикрепить, но я что-нибудь придумаю. Сначала я думала привязать леггинсы к тунике и сделать таким образом веревку, но я боюсь, что тонкая кожа порвется, и тогда у нас ничего не останется. Итак, я вырезала толстые полоски из кожи, пока от моей дополнительной одежды не осталось ничего, кроме лент, и теперь я сплетаю их в толстую веревку, которая будет достаточно прочной — и достаточно длинной — чтобы поднять Харрека.

Но мне нужно много веревки, а это значит придется плести ее всю ночь и молиться, чтобы он не проскользнул и не упал еще ниже.

— Итак, мой отчим, — заканчиваю я, рассказывая ему еще одну историю о моем чрезвычайно суровом, совершенно неприятном отчиме. Я не люблю много говорить о нем, потому что он никогда не был моим самым большим поклонником. Я слишком крупная, чтобы быть «привлекательной» в его глазах, и слишком неуклюжая, чтобы быть таким спортсменом, как он. Однако он чертовски любит мою мать, и это его единственное хорошее в нем. — Я не собираюсь скучать по нему, но я буду очень скучать по своей маме. Наверное, я рада, что он у нее есть. Я думаю, какое-то время для меня было совершенно очевидно, что она любит его больше, чем своего ребенка. Я говорю это не как озлобленный ребенок. Он ударил меня по лицу и ударил сильнее, чем любой родитель должен бить своего ребенка, и все, что она могла сказать, это то, что я сделала что-то, чтобы заслужить это. Я была действительно счастлива съехать, когда это сделала. Мои подростковые годы не были веселыми.

— Я рад, что этого человека здесь нет, иначе я бы пожелал ему смерти, — ворчит Харрек.

Я хихикаю, заплетая кожу как можно быстрее.

— Я не думаю, что он преуспел бы здесь. Ему не нравится снег.

— Тогда я люблю это место еще больше, потому что он это ненавидит, — говорит Харрек. — Но, по крайней мере, когда ты росла, рядом с тобой была твоя мать. Я потерял обоих своих родителей в очень юном возрасте.

— Правда? — От этого мне становится грустно за него. Я потеряла своего отца, когда была слишком мала, чтобы помнить его, но у меня всегда была моя мать. — Сколько тебе было лет?

— Шесть смен сезонов, — говорит он голосом, полным печали. — Достаточно взрослый, чтобы помнить их.

— Они умерли от кхай-болезни? — спрашиваю я, вспоминая, что кто-то говорил об этом раньше. В то время многие члены племени умерли, и это случилось примерно за пятнадцать лет до прибытия Джорджи и остальных. Послушать, как они говорят об этом, так ша-кхаи были почти уничтожены.

— Раньше, — говорит Харрек. — Мои мать и отец были свирепыми охотниками, и они любили большое соленое озеро. Они часто ходили туда на охоту. Они охотились на та-ли, и охота прошла неудачно. Оба моих родителя были убиты вместе с тремя другими охотниками. Моя мать носила в животе комплект, и он тоже умер. Это было тяжелое время для нашего племени.

Дерьмо.

— Это звучит ужасно. Мне так жаль. — Я даже не спрашиваю, что такое та-ли, хотя мне и любопытно. Это не то, из-за чего я хочу его подталкивать. — Кто воспитывал тебя после этого?

— Все в племени. Отец Варрека, Эклан, взял меня к себе, и когда я стал достаточно взрослым, чтобы научиться охотиться, Варрек научил меня. Они были добры ко мне, но я все еще помню своих родителей. Я помню смех моего отца и то, как пахла моя мать перед тем, как отправиться на охоту. Перед каждой охотой она натирала сапоги жиром гусиного пера, и я всегда думаю о ней, когда чувствую этот запах.

Его история заставляет меня грустить за него. Может быть, именно поэтому Харрек не такой тихий и незаметный. Может быть, ему нравится, чтобы его замечали, потому что он одинок.

— Твоя мать была охотницей?

— О да. Она любила охотиться. Я думаю, ей это нравилось больше, чем моему отцу. — Я слышу, как его смешок доносится из ущелья, звук глухой. — После того, как она была убита с детенышем в животе, вождь — отец Вэктала — решил, что самкам больше не следует выходить на охоту. Это было слишком опасно для носителей жизни.

— Но сейчас они охотятся, — указываю я, заплетая веревку.

— Да. Лиз и несколько других людей были довольно категоричны в своих мнениях, и Вэктал изменил свое решение. Большинство людей, которые все еще охотятся, держатся поближе к пещерам или выходят на улицу со своими парами. Из-за маленьких комплектов их трудно оставлять на длительное время.

Я полагаю, что так оно и есть. Я добавляю еще одну полоску к своей веревке и продолжаю, расстилая ее перед собой. Она выглядит толстой, но я не знаю, достаточно ли она длинная. Я сдерживаю свое беспокойство и продолжаю с ним говорить.

— А как насчет тебя — если бы у тебя была пара, ты бы позволил ей охотиться?