Спала Нина плохо. Проснулась еще до рассвета, лежала в темноте, распахнув глаза. Похищенные девицы не шли из головы. Не легче было и оттого, что в разговорах с ней каждый норовил отметить, что она тоже одинокая и неприкаянная да что ее тоже похитить могут.
От этой мысли было тревожно. Салих, учитель тайной школы воинов-фатимидов в горах, ей когда-то нож подарил, который она теперь носит в скрытых ножнах в плаще. И обучил, как одинокой женщине от врага отбиться. Немало времени Нина провела тогда в горах под его защитой. Сказала Фоке, что отправилась в паломничество, что Салих ее проводит, а сама ушла к учителю в горы. Он не отпустил ее, пока не наловчилась отбиваться от нападающего и с ножом, и без оружия. Да только не верила Нина, что это умение ей когда-нибудь пригодится. Опасностей в городе, конечно, немало. Да только защититься от грабителя или хулигана все одно тяжело. И силу иметь надо, и смелость. Воины вон постоянно учатся да сражаются. А она уж и не помнит ничего, верно.
Нина села на лавке, опустила ступни на холодный каменный пол. Опять зябко сегодня, очаг за ночь прогорел. Она разожгла светильник, торопливо оделась.
Спутавшуюся за ночь черную косу расплела, расчесала деревянным гребнем, помянула нечистого, сломав один из зубцов. После бани-то не смазала кудри маслом, и вот, пожалуйста. Надо что ли железный гребешок кузнецу заказать. Она нанесла на волосы масло из виноградной косточки, настоянное на розмарине. От него волосы становились мягкими, послушными, из-под платка не выбивались. Да и пряный запах розмарина Нина любила.
Наскоро перекусив, она проверила травы, что с вечера подвесил Фока. Осмотрела внимательно сосуды с маслами, выставленные вдоль окна. Тут настаивались масла на разных травах: лаванде, вербене, гамамелисе. Каждая травка маслу свои полезные свойства передавала. Здесь важно, чтобы не перестояли — процедить надо вовремя. Тогда можно и в притирания добавлять.
Вспомнила про ракушки. Достала толстую пластину с частыми насечками. Такими столяры пользуются, чтобы неровности у дерева сглаживать. Вынесла все на двор, разложила на столе. Вот Фоке дело теперь на весь день — наружную часть у ракушек спиливать, жемчужное ложе отделять.
За хлопотами Нина не заметила, что утреннее солнце уже позолотило купола. Улицы постепенно наполнялась розоватым светом, городскими звуками и запахами стряпни. Ароматы жареных лепешек дразнили редких прохожих. Где-то за забором высокий женский голос причитал, распекая благоверного, пришедшего под утро из таверны. Залился тонким плачем ребенок. Это, верно, у соседки, в третьем доме по левой стороне. Она приходила недавно с мальцом за заживляющим маслом и отваром из фенхеля.
Увязав кудри платком, Нина накинула плащ и мафорий. Подхватила кожаную суму с кармашками, перегородками и крепким плетеным ремнем. В этой суме у нее всегда лежали самые необходимые снадобья на случай какого несчастья. Был тут и порошок, что раны чистит, и опия маленький флакон, и мазь от ушибов, и крепкий отвар кровохлебки, и сердечный настой, и прочие снадобья. В плоских кармашках лежали тонкие ножички, щипчики, огниво. Нина с благодарностью вспомнила Лисияра-знахаря. Это он своим скифским мастерам такую знатную суму заказал взамен той, что срезали у Нины когда-то грабители.
Воспоминания о нем согрели душу. А ведь поначалу она от ласковой его заботы отказывалась. Но не тот человек Лисияр, кто бросит раненую душу. Все у него с шуткой, с лаской. Ни о чем не просил, не спрашивал. Просто рядом, бывало, сядет, травами вместе с ней занимается, настои готовит. Порой песни напевал на своем языке. Ночевать уходил к скифским купцам, выделившим ему угол, поутру возвращался. Однажды Нина, возвращаясь в аптеку из дворца, попала под проливной дождь. Дом был уже близко, шерстяной плащ от холодного ливня защитил, но тонкие кожаные сокки[37] и низ столы все же намокли. Едва она закрыла за собой дверь, как Лисияр вошел со двора, стягивая с себя промокшую насквозь рубаху. Увидел Нину, виновато развел руками:
— Я травы прибрать хотел, что во дворе сушились. Да, видишь, поскользнулся, стол перевернул. Прям что твой Фока, — усмехнулся он. — Придется нам за новым сбором в горы отправляться. Прости.
Нина молча шагнула ближе, сбросила плащ, потянула платок с головы. Не говоря ни слова положила ладонь ему на крепкую грудь. Лисияр замер на мгновение. Провел пальцами по ее рассыпавшимся кудрям, обхватил руками, осторожно прижал к себе. С того дня он стал оставаться у нее ночами. Они прожили вместе, почитай, год. В церковь с ним она идти отказалась, он и не настаивал. Понимал, что после пережитого сердце Нины застыло куском льда. Ждал терпеливо.
А недавно и Лисияру пришлось уехать в родные края. Нина распрощалась с ним без сожаления. Спрятала она свою душу, словно в каменный колодец, зная, что больше не сможет ни довериться, ни полюбить.
Проверив, что в суме всего хватает, Нина перекинула ее через плечо. Взяла небольшую корзину и шагнула на улицу.
Звуки утреннего города окружили ее — водоносы заунывно предлагали хозяйкам свежей воды, мягко булькающей в высоких заплечных кувшинах. Разносчики зычно расхваливали только испеченные, еще горячие лепешки, вяленый инжир, да настоянные на ягодах напитки. Пробежал мальчишка, держа на вытянутой руке связку только что пойманных окушков. Пахнуло рыбой, перебив зазывный аромат лепешек. Нина направилась по Мезе в сторону площади Вола, где располагались мясные лавки. Встречая знакомых, кивала, желала доброго дня, но побеседовать не останавливалась. Поутру все куда-то спешили, не до разговоров пока.
На пороге лавки мясника Нина остановилась. Дверь была приоткрыта — видать, она не первая покупательница. Поправив мафорий, аптекарша перехватила корзинку и шагнула через порог. Железистый запах свежей крови смешивался с душком требухи. Лавка эта, в пример прочим, была чистая. Запаха протухшего мяса здесь не водилось. Хозяин Ираклий и подмастерьев, и дочь, которая помогала ему, держал в строгости. Каменные полы и прилавки здесь отчищали песком и намывали старательно. На заднем дворе, где разделывали телячьи да бараньи туши, Нина не бывала — лишь изредка в приоткрывшуюся дверь можно было увидеть подмастерья, волокущего тушу или медный таз с кровью.
За прилавком стояла дочь хозяина — Инесса. Девица крупная, высокая, с широким разворотом плеч. И сильна, как мужчина. Нина видала, как она тушу крупного барана одной рукой несла. Ираклий и сам был великаном — выше любого почти на голову. Его даже в императорскую гвардию забрать хотели. Но он еще в юности сломал ногу, сделался хромым. И остался мясником.
Инесса в отца пошла. Правда, красотой не вышла. Крупный нос нависал над губами, придавая лицу унылое выражение. Глаза были мелковаты да близко посажены. Не водилось женихов у девушки. Не находилось охотников взять в супружницы некрасивую дочь мясника да еще и с которой не каждый мужчина решит силой помериться. Вот и засиделась она в девках. Уже за 20 лет, поди, перевалило. Скоро совсем стара будет для замужества.
Увидев Нину, Инесса обрадовалась, вышла из-за прилавка навстречу аптекарше:
— Почтенная Нина, ты за желчью? — Лишь голос у девицы был красивый — низкий, бархатный.
— Доброго тебе дня, Инесса. Да, за ней. Как батюшка, здоров ли?
— Здоров. Молодые хиреют, а батюшка лишь крепче становится.
— Вот и славно. Я смотрю, у тебя тоже вон румянец во всю щеку, глаза блестят. Значит, тоже здорова.
Инесса покраснела, опустила глаза. Нина удивилась, с чего бы вдруг. В разговоре ее засмущать еще не случалось. Девушка провела руками по кожаному фартуку:
— Ты еще что будешь брать?
— Нет пока. Пошлю Фоку, если что понадобится. Я смотрю, ты опять одна. Отец-то где?
— На ипподром ушел. С Демьяном-коновалом, сказал, надо ему встретиться. — Девица снова зарделась, нырнула под прилавок, застучала там чем-то.
— Что же хорошего этот проклятущий коновал ему скажет?! Грубиян и невежа! — вырвалось у аптекарши.
— За что ты так почтенного Демьяна честишь, Нина? Тот же лекарь, человек знающий. И с батюшкой они дружны, — удивленно промолвила Инесса, разогнувшись. — Я и сама с ним разговаривала — достойный человек.
Нина, не желая рассказывать, какая отвратительная история с ней приключилась из-за грубого коновала, только фыркнула. Пригляделась к девушке:
— А тебя зачем отец на ипподром водил? Порядочным девицам там не место.
Та замялась. Не сразу ответила:
— Я у лавок мироваров хотела пройтись. Уж больно хорошо там пахнет. А одной-то непристойно. Вот и напросилась с отцом. А на ипподром он меня не водил — Демьян сам к нам вышел. — Произнеся имя коновала, Инесса снова покраснела. Да так сильно, что даже шея пошла пятнами. Нина с жалостью на нее посмотрела. За что такое несчастье девице? Мало, что некрасива да еще и, похоже, влюбилась в грубияна. Неужто отец ее за коновала сватать надумал?
Инесса протянула Нине кувшинчик с залитой воском пробкой:
— Вот тебе желчь. Я вот только перед твоим приходом налила да запечатала, воск, поди, и застыть толком не успел.
Нина поблагодарила, положила на прилавок монеты. Но прежде, чем выходить, произнесла негромко:
— Ты послушай моего совета, милая. Не засматривайся на коновала. Он зол, неотесан, обидеть может. Ты телом-то сильная, а душа у тебя нежная…
Но Инесса, все еще с алеющими щеками, ее перебила:
— Ты же не знаешь его совсем, Нина. Как судить так можно о почтенных людях? Уж не знаю, какое он тебе неуважение оказал. Может, посмотрел не так, как иные? — Инесса сердито сложила руки на груди. — Так он все еще по жене горюет, вот на женщин и не смотрит вовсе — память ее бережет. Ко мне он добр, с батюшкой вежлив. С чего же ты на него так обозлилась?
Нина нахмурилась:
— Ну добр так добр. Сама кашу варишь, сама и хлебай. — Она поправила мафорий. — В пятый день Фоку пошлю к вам за жиром свежим да, может, за мясом. Кланяйся от меня батюшке.
Не глядя более на разгоряченную спором Инессу, она вышла на залитую мягким осенним солнцем улицу.
Подходя к аптеке, Нина все еще думала о проклятущем коновале, вспоминала его разъяренную физиономию и свой позор. С крыльца кинулся к ней Фока:
— Почтенная Нина, идем скорее — за тобой Никон-сикофант послал. Опять, говорят, убили кого-то!
— Кого убили? — оторопела Нина.
— Женщину, говорят, в гавани нашли. Да пойдем уже скорее. — Он потянул ее за рукав. — Я аптеку запер, тебя остался на крыльце поджидать.
Нина перекрестилась, торопливо направилась в сторону городских ворот, что открывали выход в гавань. Фока размашисто шагал рядом.
— Рассказывай, — произнесла Нина.
— Да нечего рассказывать. Стратиот[38] прибежал, потребовал тебя позвать. Сказал, что Никон велел не мешкая в гавань идти. Я спросил, что случилось, а он только пробурчал, что утопленницу к берегу прибило.
Нина задумалась. Для утопленницы аптекарша не нужна. Что же Никон за ней послал? Выйдя за городские ворота, Нина завертела головой, пытаясь найти Никона. Глазастый Фока первый заметил в отдалении за большим камнем группу людей. Над их головами возвышались пики стражников.
Ноги утопали во влажном песке, ветер трепал одежду, приносил с моря соленые брызги от разбивающейся о скалы воды. Уже не первый день штормило, волны бросались на берег раздутыми сердитыми валами. Зато запах рыбы и водорослей не был таким удушающим, как в жару.
Приближающихся Нину и Фоку заметили стражники, двинулись было навстречу, чтобы отогнать. Но она, чуть задыхаясь от быстрого шага по тяжелому песку, сказала:
— Почтенный Никон за мной послал. Аптекарша я.
Воины отступили, позволили пройти.
На песке лежало тело утопшей. Наброшенная на него дерюга оставляла открытой лишь голову. Длинные темные волосы облепили лицо и шею почившей. Распахнутые глаза смотрели в ясное равнодушное небо.
Никон оборвал свой разговор с трясущимся не то от ужаса, не то от холода насквозь вымокшим рыбаком. Поманил Нину.
Он взялся за холстину, закрывающую труп. Краем глаза Нина заметила, что стражники неуютно переступили с ноги на ногу, некоторые отвернулись. В затылке у нее заныло от нехорошего предчувствия.
Поднятая ткань обнажила белое, почти не распухшее еще тело. Прилипшие водоросли создавали причудливый узор на нем. Но тем страшнее было то, что открылось взору. Нина почувствовала, как к горлу подступила горечь, с силой прижала руки ко рту. Живот несчастной девицы был разрезан крестообразно, сизовато-багряная полость походила на рот какого-то чудовища.