Небо, усыпанное звёздами, словно бархатное покрывало, простирается над бескрайними полями, а в ночном воздухе витает сладковатый аромат цветущих трав. Луна, как огромный серебряный диск, освещает землю под ногами, придавая ей какой-то особенный, таинственный и сказочный вид... А где-то в кустах поёт малиновка, её мелодия нежна и трогательна – словно она сама влюблена в эту ночь.

Также вдалеке слышится тихий шёпот ручьев, бегущих к реке – извивающихся по земле, словно живые ленты. Вода их переливается серебром, отражая лунный свет – а вот в глубинах реки темно и страшно. Впрочем, упокоившимся на дне ее мятежным черкасам да ляхам, наверное, все равно…

Конница Ромодановского отступила к укреплениям русского войска, когда луна уже поднялась в небо и вошла в силу. Ратники шли молча, едва ли не в полной тишине, беспокоемой только лошадиным храпом и короткими командами офицеров да сотенных голов. Последние, стиснув зубы, считали потери – убитыми, сгинувшими при отступлении, ранеными. Но все же голоса командиров, полные твердой решимости, звучали над тихой поступью угрюмо молчаливых всадников… В свою очередь, князь по своему обыкновению держался в голове колонны – и что важно, он не выглядел растерянным, совершенно! Словно заранее знал, каким будет исход первой схватки.

А может, лишь только делал вид, что знал…

Ночную тьму пронзают багровые огоньки казацких люлек – да лунный свет изредка отразится серебряным бликом от шелома иль наконечника копья... И едва ли не каждого воина терзают мрачные думы.

Конница Пожарского окружена и разбита, сгинули тысячи русских всадников да верных казаков. Бой на броду, где полк Ромодановского запер втрое превосходящие силы ляхов и черкасов, проигран – несмотря на всю храбрость и жертвенность русских ратников, да военный талант самого князя. Обошли татары, зашли в тыл… Сколько товарищей сгинуло в сече? Сколько раз сами уцелевшие были на волоске от гибели?!

А ведь главный бой еще впереди…

Впрочем, ныне взгляды ратников устремлены к столь близким уже огням лагеря князя Трубецкого, а их обоняние ловит ароматы наваристого солдатского кулеша, запаренного с солониной, луком и добрым малоросским салом! И настроение уже поднимается – сейчас отведают горячего на ночь, а там уже блаженный отдых от тяжких ратных трудов… Да, завтра сеча – но ведь Бог сегодня же сберег в бою? Так и кручиниться нечего – все одно у каждого своя судьба, каждому Господь прочертил свой путь. Выжившим в бою слава – а павшим? Так павшим воям, положившим живот за други своя, прямой путь в Царствие Небесное…

Петр Бурмистров также с жадностью ловил ароматы харчей, ведя под уздцы отцовского коня – да приглядывая за пытающимся заснуть прямо в седле подраненным товарищем.

- Не кручинься, Петя! Не так и крепко нашего Ваську задело, да и перевязали мы его крепко. Глядишь, поест, поспит – а там уж завтра вновь плечом к плечу с нами встанет!

- Твои бы слова да Богу услышать… – улыбнулся Петр. Ему было не так просто настроить себя на добрый лад, как неунывающему Жукову – но присутствие боевого товарища заметно укрепляло его, придавало сил.

- Все хорошо будет, поверь, Шилов у нас везучий! – хохотнул тезка. – На него ведь сразу двое навалилось, и тот удар должен был голову нашему Василию снести! Да лях в последний миг на мокрой земле поскользнулся и отступился, вот сабля только руку и задела, представляешь?

- Представляю… – негромко протянул Бурмистров. – Да я же ведь не только за Василия переживаю. Первый день битвы мы, почитай, проиграли. А что принесет новый рассвет?

Но Алексей лишь беспечно махнул рукой:

- Знамо дело, победу. Думаешь, ратники князей Пожарского да Львова запросто так в сече с татарами сгинули? – тут голос товарища изменился, погрубел от злости на крымчаков. – Уж с рейтарами-то один к одному размен шёл, не меньше! Да и с ляхов мы на броду здорово спесь шляхетскую сбили, там за каждого нашего ратника по три ворога сразили, не меньше!

После непродолжительной паузы Жуков добавил:

- Сия сеча была только затравочкой к главному сражению – а уж всей силой когда мы столкнемся с изменником Выговским, так верх возьмем, точно тебе говорю!

Немного помолчав, Алексей куда тише добавил:

- Хочу к Змееву в рейтары проситься. Его ратники словно заговоренные – и из западни ханской вышли, и от Выговского успели уйти, и из татарского аркана, что едва ли не всю нашу рать у Куколки задушил, пробились… А под началом столь славного полковника я и сам быстро в офицеры выбьюсь!

Петр лишь согласно покивал – в душе, впрочем, немного огорчившись тому, что проверенный в бою друг может покинуть сотню. Но… Это его воля – а стольник Змеев действительно известен в войсках. Отличился рейтар еще в самом начале ратного пути под командованием Исаака ван Бокховена. Да и под рукой самого царя-батюшки Алексея Михайловича Змеев храбро бился со шведами – и науку воевать верхом на иноземный манер выучил безупречно.

К слову, ныне полковник ехал рядом с князем, негромко переговариваясь с последним. Не иначе, обсуждали вдвоем прошедший бой – но ведь все одно же, верный признак расположения к Змееву!

- Уже близко совсем… – выдохнул Василий усталым голосом, и ему поддакнул держащийся вблизи товарищей худосочный парень, практически мальчишка. – Смотрите, встречают нас!

Парня кличут Прохором, Прохором Ушаковым. Также из дворян – и род его достаточно богат, чтобы младший сын мог щеголять в добром бахтерце, а в довесок к карабину имел пару рейтарских пистолей…

А русские ратники действительно вышли встречать отступающее войско князя Ромодановского, впереди послышался одобрительный гул. Воины уже знали, что Ромодановский и его люди не дали труса – и целый день сражались с втрое превосходящим их числом ворогом! Как и то, что сумели вырваться из татарского аркана, едва не «задушившего» полк на берегу Куколки… Впрочем, крымчаки итак собрали богатый полон в прошедшем бою. Конечно, князь Трубецкой попытается выкупить своих людей, и цену наверняка предложит большую, чем османские купцы в Каффе да Керчи – но тут весь вопрос в том, удастся ли договориться с татарами о выкупе полона, пока идет брань…

Пока шел бой на броду, пешие ратники время даром не теряли. Соединившийся воедино русский лагерь превратился в мощное полевое укрепление – земляные шанцы на пушечных батареях, противоконные рогатки, прикрывшие пустующее пространство промеж шанцев. Ну и конечно, единое для всех полков кольцо гуляй-города, защищающее позиции русского войска как с тыла, так и от внезапной ночной атаки… Перед всадниками убрали рогатки, раздвинули в стороны телеги, прикрывающие «ворота» русского табора – и вереница конных воинов Ромодановского втекла в лагерь Трубецкого, словно огромный полоз.

- Думал конец мне, когда лях саблей замахнулся… – Бурмистров и Жуков помогли Шилову слезть с коня, после чего тот без сил завалился прямо в траву, устало добавив. – С головой попрощался.

- Ну и зря. Голову бы снесли разом, тут и же отмучался. А вот страдальцы, кому ногу оттяпали или руку с концами, тем куда хуже... – Алексей не преминул подшутить над товарищем, в то время как Петр с надеждой осмотрелся по сторонам. Должны же их покормить, али как?! Живот уже сводит от голода…

- Очень смешно, Леша. – негромко, но вполне четко произнес Шилов. – Вон, лучше воды дай увечному ратнику, да пожрать что раздобудь!

- Ну, это мы мигом…

- Кто там пожрать просит?! – из темноты вдруг показался чернявый, чуть смахивающий на татарина стрелец лет тридцати с лихо заломленной набок шапкой. Дети боярские разом жадно втянули воздух, уловив добрый аромат наваристой каши.

- Сюда иди, к нам иди, служивый!

- Иду братцы, иду… Только котелок на четверых, вас же трое.

- Прохор! Ушаков, Проша! К нам или быстрее!!!

Жуков заорал так, что заржали в стороне лошади, коих Петр отвел к коновязи; стрелец же лишь широко, чуть насмешливо улыбнулся, после чего вопросил:

- Увечные есть? Могу раны обработать.

- Мне помоги, браток… Да вон еще, тезку твоего, Петра Бурмистрова, пулей задело... Как величать-то тебя, мил, человек?

Ратник вновь улыбнулся, одновременно с тем сняв с шеи шнурок с болтающимся на нем берестяным чехлом.

- Ворона. Петр Ворона меня кличут. Со стрелецкого приказа я Матвея Спиридонова, в полку окольничих князей Семена Пожарского да Семена Львова мы служили… Теперь же наш приказ под начало князя Ромодановского передали. Вот и послали к вас с едой – покормить, да увечным чем помочь.

Дети боярские угрюмо замолчали – даже всегдашний балагур Жуков не нашелся, что сказать, вспомнив о всадниках, попавших в засаду крымского хана… Между тем стрелец, чуть намочив наспех наложенную на руку Шилову повязку, с высунутым от усердия языком снял ее – а затем ловко достал засапожный нож и в два счета смахнул руках Васькиного кафтана! Резал с необыкновенной сноровкой, не оставив даже царапины – Шилов да подошедший к товарищам Ушаков успели лишь вздрогнуть от удивления… А Ворона уже начал натирать края не успевшей толком схватиться раны мазью – пахнущей березовым дегтем, медом и какими-то травами. После чего достал из сумы чистые по виду лоскуты нательной рубахи – и, также намазав их своим снадобьем, принялся быстро и сноровисто перевязывать Шилова.

Бурмистров же, наскоро промыв царапину на щеке и покрывшийся коростой кончик уха, самостоятельно втер в кожу пахучую мазь…

- Деготь воспаление уберет и заразе никакой не даст в рану зайти, а мед вытянет то, что уже попало… Завтра должен уже на ноги встать – у тебя ведь не сколько увечье, сколько глубокий порез. Но и про молитву, конечно, не забывай!

- Спаси тебя Бог, братец! – Васька крепко сжал руку стрельца. – С нами отведай кулеша!

- А это вовсе и не кулеш. – улыбнулся Ворона. – Это полбяная каша с солониной – наша, стрелецкая!

- О-о-о! Вот это дело, сейчас отведаем… Ты, Петр, с нами повечеряешь?

- Вечерял уже… Да и в бою я не был – а вам силы восстановить надобно.

Повторно приглашать никого не пришлось. Достав ложки, дети боярские – включая повеселевшего и заметно взбодрившегося Шилова – принялись по очереди запускать их в котелок, сноровисто извлекая на свет Божий крупную, хорошо запаренную крупу, перемеженную небольшими кусочками размякшей в вареве, а от того куда более мягкой солонины.

- О-о-о, вкуснота! Сюда бы еще салица топленого с мясными прожилками, да лучка на нем жареного, чтобы золотистый был, прозрачный…

- Ну ты замашки-то свои дворянские брось, сын боярский. Я же тебе говорю: каша стрелецкая, из того хлебного да соляного довольствия, что нам царь-батюшка выделил! – на сей раз Ворона даже не улыбнулся, а недобро так оскалился. – А если серьезно, сало копченое да сухари мы впрок оставили, на завтра. Кашу, что могли бы утром поснедать, вам отдали – а как сеча начнется, так уже не до горячего будет, когда варить? Так хоть будет чем силы подкрепить.

- Умно…

Бурмистров же остро так посмотрел на стрельца:

- Что думаешь, тезка, уже с утра все начнется?

Ворона пожал плечами:

- Татарва сразу после намаза на нас полетит – ни свет, ни заря. Но в гуляй-городе нам крымчаков опасаться нечего, из пищалей да тюфяков живо степняков отвадим! Но покуда поганые перед табором кружить будут, отвлекая, ляхи да черкасы могут уже и на штурм пойти…

- Приходилось с погаными биться?

- Да было дело… Поснедали, братцы?

Прохор, зачерпнувший последнюю ложку полбы, молча кивнул, быстро пережевывая кашу, а Шилов с чувством повторил:

- Спаси тебя Бог, братец! Особливо в грядущей сече…

- Не переживайте, братцы, сдюжим! Да и завтра небось еще свидимся… Так что не прощаюсь.

Стрелец шутовски поклонился товарищам, подхватив пустой котелок, после чего стремительно исчез в ночи. Детей же боярских после еды явственно потянуло в сон… Благо, что ставшие где-то неподалеку донские казаки затянули явно старинную и немного тоскливую песню. Полные одновременно и горечи, и любви к родным краям да к казачьей воле слова разнеслись в стороны, баюкая уставших от брани воев… А с другой стороны лагеря в рейтарском стане вдруг послышался струнный перебор, родивший мелодию, дивно и непривычно перекликающуюся с песней казаков.

Некоторые воины развалились без подклада прямо на сухой земле – и уже уснули. Другие, подобно товарищам Бурмистрова, разложили на земле конские потники, укрыв их сверху подседельными чепраками, да примостив седла под голову. У кого имелись плащи, тот дополнительно накрылся плащом иль сменным кафтаном; Петр же Бурмистров лег на подстилку прямо в тягиляе, сняв с себя лишь кирасу.

Но вот уснуть он сразу он так и не смог – несмотря на то, что парой мгновений ранее мечтал лишь как можно скорее прикрыть глаза и провалиться в спасительное забвение… Но вроде бы и баюкающая казачья песнь разбередила душу – и сон отступил, стоило лишь поднять глаза к усеянному звездами небу. Перед внутренним взором вдруг стали мелькать смазанные лица тех, с кем он сегодня рубился – а в ушах зазвучали бесчисленные «Пали-и-и-и!». И даже обоняние вроде как вновь уловило запах сгоревшего пороха…

Стоило лишь усталости отступить, как весь ужас прошедшего дня навалился на Бурмистрова – и еще страшнее стало от осознания того, что ничего не кончено, и новый день принесет еще одну, возможно даже более тяжелую сечу.

Петр раздраженно повернулся набок, надеясь отогнать от себя пугающие мысли, разом полезшие в голову. Вон, Проша и Василий уже вовсю храпят! Но тут же послышались шаги – и из темноты показался Алексей, несущий с собой связку бурдюков.

- Не спишь? А я думал, что уже уснул… С собой бы ведь позвал! Ведь никто же не вспомнил, что воды практически не осталось! А когда я спохватился, все уже вроде как прикорнули… Хочешь пить? Холодная, родниковая, аж зубы ломит!

- Не откажусь!

Вода оказалась действительно холодной, чистой, очень вкусной – без всяких запахов затхлости или речной тины. Увы, но питье не успокоило Петра, а лишь взбодрило…

Ночь окутала его, как черное покрывало, а направление мыслей приняло другую сторону – Бурмистров задумался о попавших в полон ратниках. Тех, кто выжил в сече и кто не был сильно изувечен – последних, за исключением богатых дворян, поганые режут сразу. Если верить слухам, конечно… За крепких мужиков в Крыму дадут хорошую цену – и не только на галерах или там в корпусе янычар. Ведь сами степняки дома палец о палец не ударят! Однако людоловство приносит им не только деньги, но и возделывающих многочисленные пашни и сады рабов. А коли полоняник еще и какому ремеслу обучен, так его продадут в услужение ремесленникам-туркам… Зато дворян из состоятельных семей, подобных Жукову или Ушакову, можно втридорога продать родным!

Правда, уже сам царь ввел обязательный для всех налог с каждой сохи – налог на выкуп из полона басурманского. Да и посольский приказ свой хлеб ест не напрасно – царевы посланники ведут поиск не только на невольничьих рынках. Нет, посольцы также ходят и по дворам богатых крымчаков со списками тех, кого следует выкупать в первую очередь… Вот только попадет ли простой сын боярский или солдат-рейтар в сей список? И как быть, если число угодивших в полон ратников пойдет на многие сотни?!

Ну а о том, чтобы принять магометанство и через измену веры стать ханским выкормышем, Петр даже на мгновение не задумывался…

- Не спится?

Алексей также не спешит укладываться – распластался на чепраке, укрылся добротным шерстяным плащом, да подобно Петру лупит глаза на небо, любуясь звездами… Не дождавшись ответа Бурмистрова, Жуков продолжил, спеша выговориться и поделиться с товарищем терзающими его думами:

- Я все детство мечтал, что возьму в руки сабельку, да подобно отцу и деду, и прадеду буду крушить ворогов царства Московского: татар, турок, ляхов, литовцев, черкасов! Прославлюсь, буду самим царем пожалован в сотенного голову, а там и в тысяцкого… И чтобы все девки рты раскрывали от восхищения при виде славного богатыря, самого Алексея Жукова!

- Хорошие мечты… Особенно про девок. – невольно усмехнулся Петр.

- Ага, мечты, грезы… – как-то странно протянул товарищ, после чего совсем иным голосом продолжил. – Я как в черкаса сегодня впервые самопал разрядил, так весь и обмер. С пяти шагов же пальнул, видел, что жизнь отнял… И такой на меня ужас напал, такая оторопь – не пошевелится! Так что когда второй казак на телегу-то запрыгнул и сабелькой на меня замахнулся, я и пошевелится не смог. Верно ты сказал – срубил бы меня черкас сегодня, как пить срубил бы…

- Ну, полно, братец. Ведь и ты же меня сегодня не один раз спас.

Жуков как-то странно усмехнулся:

- Спас… Мы когда Ваську подраненного на плечах тащили, а нам в спину ляхи палили, да за нами по пятам бежали! Думал я, что настал мой последний миг, что конец пришел… И веришь нет – едва смог себя сдержать, чтобы не бежать от вас, бросив Ваську! Бежать, завывая от ужаса… Едва себя сдерживал – а от страха ноги уже ватными стали, еле слушались. И не знаю я – смог бы с вами до конца остаться, иль все же показал бы спину…

Откровения всегдашнего балагура и забияки, сумевшего в критический момент боя взять командование на себя и организовать отпор, застали Петра врасплох. Кто-кто, но вот Лешка Жуков казался Бурмистрову самым храбрым и умелым воином из их товарищества… И вдруг такой поворот.

Так что и ответил он не сразу, а собравшись с мыслями – когда закручинившийся Алексей, наверное, успел уже пожалеть о том, что решился выговориться:

- Мечты мечтами, друже, кто из нас по детству не мечтал о ратной славе – да чтобы девки рты разевали, только нас заприметив, ну? И все мы в грезах были богатырями да храбрецами, да красавцами писанными, щеголяли в зерцалах с позолотой, как у князя да шелковом исподнем, ага! Но храбрым быть легко, пока не познаешь страха, пока не побываешь в бою… А вот после – ты или победишь свой страх, или нет. Истинно храбр не тот, кто ничего не боится, ибо это скорее глупость. Истинно храбр тот, кто страх свой одолел… Одна беда – не един раз со страхом придется бороться. Не един раз…

Жуков невесело усмехнулся:

- Твоя правда, Петя, твоя правда… Спать нам пора – вон, луна уже через половину небосвода прошла, не так далеко до рассвета.

Бурмистров лишь согласно кивнул – но тут Алексей негромко добавил:

- Спаси Бог, что выслушал… И что не осудил.

Петр с неожиданным для себя сердечным теплом улыбнулся:

- Ты мне сколько раз за сегодня жизнь спас? Какие тут осуждения…

Вскоре обоих ратников сморил глубокий, без сновидений сон. А над гуляй-городом по-прежнему плыла ранящая душу своей красотой, негромкая казачья песнь…